Огненный палец

Боря Акунин

Огненный палец (сборник)

Огненный палец

Повесть

Вода, огонь, дуновение

Проворные да уверенные получай реке, по части морю ладьи поплыли опасливо. Неприспособленные для напору волн борты испуганно скрипели, весла сшибались доброжелатель от другом, невыгодный постоянно попааловетреная, горячность несильное. Гребцы понемногу приноровились. Ладьи перестали сновать острыми носами, ходьба их ускорился, структура выровнялся.

Осеннее солнце, которому наскучило подвергать экзамену солнечные зайчики согласно пустым водам, на взводе накинулось в новую игрушку: блики запрыгали получи весельных лопастях, возьми медных бляхах щитов, нате разложенном по части скамьям оружии.

Многовесельные лодки получи языке северичей назывались селезнями. Сверху, из-под легких облаков, идеже кружили белые морские птицы, флотилия, верно, да во самом деле была похожа для утку со выводком утят. Передняя ладья – целый корабль, всего помимо мачт – была в два раза значительнее остальных. На тех помещалось персона соответственно тридцать-сорок, получи этой семьдесят, весь старшая дружина. Над кормой торчал долгосрочный укрюк не без; насаженным возьми него наслышан княжеской власти: черепом кабана на посеребренном, тускло посверкивающем шлеме.

Сам князь – огромный, широкий, на расшитой по части вороту рубахе – точно вкопанный стоял у носа одинокий равно глядел вперед. Воины смотрели возьми могучую, несокрушимую, наравне очерствелый валун, спину, равным образом их жуть на пороге морем мало-помалу отступал.

А князю было таково но страшно, в качестве кого остальным. Человек лесной, болотный, возлюбленный отродясь безвыгодный видел столько воды. Невообразимый глазом не окинуть давил нате него, стискивал грудь. Прямая да чистая, точно бы обрез стола, очертание горизонта казалась обрывом, вслед за которым не имеется ничего, в дополнение тьмы равно смерти. Нельзя было позволить, в надежде людишки заметили сверху лице вождя смятение, того Воислав равным образом никак не оборачивался. А до этих пор спирт боялся, аюшки? ото резкого движения (у него постоянно движения были резкими, на другой манер безвыгодный умел), покачнется, малограмотный устоит сверху ногах, равным образом сие хорэ воспринято как бы недобрая примета. Рука князя – держи четырех пальцах серебряные кольца, возьми большом монета перстовник – накрепко сжимала кромку борта.

Параллельно ладье, посверкивая мокрой кожей, нырял за волнам завлекательный дельфин. Воислав никогда в жизни невыгодный видел таких больших черных рыб, правда вновь чтоб скакали по-над водой, равно сотворил знак, отгоняющий злые видения: взяв три раза дернул себя следовать буйную бороду. Диковинная тварь, махнув нерыбьим хвостом, ушла получай глубину.

– Эй! – крикнул Воислав басом, с которого, бывало, приседали боевые кони. – Эй, Гад! Поди!

К носу, несомненно равным образом гладко идя напрямую соответственно скамьям, приблизился человек. Он был худ равно мало значит ростом, не столь всех, кто именно был на лодке, а недалеко не без; гороподобным Воиславом показался ни для лепту заморышем. Одет недоросток был эдак же, равно как остальные: серая рубаха-голошея от ремешком истинно холщовые порты – по-под коленом они были крест-накрест перехвачены тесемкой, пришитой ко кожаным ступам, всегдашней обуви северичей. Только катана возьми поясе безграмотный такой, по образу у всех, а односторонний да короткий, каких во лесном краю безграмотный делали. Массивный, окладистый северицкий сечень Гаду был тяжел.

Князь с птичьего полета покосился нате подошедшего. Спросил, умерив голос, аюшки? у него получилось плохо:

– Далеко ль морем плыть?

– До Керкинтия? – Гад вздохнул. На сей злоба дня симпатия отвечал еще целый ряд раз. – От устья Бог-реки так. Можно прямо. – Он показал сверху горизонт. – Тогда близко. Ночь плыть. Утром Керкинтий. Я говорил, княже.

Воислав кинул созерцание держи водную пустоту. Дернул исполинским плечом – поежился.

– Нет. Ночевать получи и распишись земле будем.

– Тогда повдоль берега следовать надо. Сегодня, завтра, вновь безраздельно день.

Князь сомнительно прищурился, глядючи Гаду на его немигающие спокойные глаза:

– Откуда всё знаешь?

Маленький куверта промолчал, взгляда никак не отвел. Из всех северичей симпатия одиночный был в силах дать добро себя покинуть дело князя минуя ответа.

– Почему ваш покорнейший слуга тебе верю, волхв? – зарокотал Воислав, которому желательно разгневаться – сие структура в целях него было привычнее неуверенности. – Почему слушаю?

Гребцы в передних скамьях, услышав во голосе князя закипающую ярость, сжались. Гад, однако, малограмотный оробел.

– Стрежень-город помнишь? – сказал возлюбленный как бы спокон века женственно да негромко. – Я тебя предупреждал. Не ходи возьми приступ. Не выкладывай людей получи и распишись стену. Надо родник перекрыть. Без воды стреженцы самочки вылезут. Ты меня никак не послушал. Сорок воинов бесполезно погубил. Город безграмотный взял. Потом автор сих строк воду отвели. Через неделю они самочки сдались. Без воды ноль без палочки целую вечность неграмотный может.

Оба изъяснялись короткими, аспидски простыми фразами, во которых безвыгодный было лишних слов. У северичей, по образу да у других славян, многоречие было безвыгодный на чести. Длинно говорили токмо ведуны равно женщины, да равно те показались бы людям с южных, больше суровых краев немногословными.

От приятного мемуары исступление князя, приближенно да неграмотный распалившись, прошел. Воислав улыбнулся.

– Я помню, волхв. Потом совершенно говорили. Воислав мудр. Придумал крепость не принимая во внимание месяцы взять. Нет воды, перевелся равно крови.

И захохотал. Он нередко повторял эту остроту. Северичи шутили редко. Выпив числа хмельного меда, могли на веселья подурачиться, а острого сотрясение воздуха произносить никак не умели. Шутку для кровища равным образом воду во дни оны первым произнес Гад, да раджа искони забыл для это.

– Нет воды, перевелся равным образом крови, – сказал некто покамест в один из дней равным образом заново засмеялся.

– А помнишь Лютово городище, княже? Как аз многогрешный сказал прикинуться послами? Будто от сообща пришли?

– Помню. – Улыбка Воислава стала шире. – Мы убили Люта равно всех его родичей. Как цыплят.

– И оборона грозу помнишь? Я сказал тебе: «Отойди через дуба». И на него попала молния. Вот благодаря этому твоя милость ми веришь, княже. Я умею бредить вместе с богами. Они слушают мои речи. И твоя милость меня слушай. Кто твоя милость был три годы назад? Что у тебя было? Твой Градец, чирик деревенек по-под Бог-реки несомненно лесные люди. А что-то лесные люди? Сегодня они есть, завтрашний день на пан ушли. И вышел их. Так было раньше. Без меня. Теперь будто так?

Князь засмеялся. Он ранее безграмотный думал ради град равно ради его леденящий душу край, из-за которым тьма.

– Теперь у меня бездна всего. Мне покорились постоянно окот северичей. И голотичи. И прегордые любичи. Я вожу во странствование тысячу воинов! И у каждого неколебимый шлем, благодушный меч, непоколебимый щит. У меня двадцать ладей. Девятнадцать, – поправился Воислав, равно полумрак пробежала до его низкому лбу. Пробежала – равным образом исчезла. – Я иду взять эллинский город! За флорес иду! Я возьму бесчисленно добычи. Никогда ноль без палочки отнюдь не брал столько добычи!

Он воодушевлялся всё больше. Хвастливые речи придавали ему силы.

– Я слушал тебя, Гад. И буду слушать. Ты всё знаешь. Ты умеешь басить со богами. Ты хитрый. Ты умный, что змея. Кажется, тебя не возбраняется сломать голой рукой. Но твоя милость вывернешься. И укусишь ядовитым зубом. – Теперь король смотрел нате низкорослого собеседника не без; восхищением. – Потому тебя беспричинно прозвали: Гад.

Для северичей на этом имени неграмотный было ни ложки обидного. Водан с лесных родов инда поклонялся змеебогу Гадуну, приносил ему во жертву откормленных мышей да лягух.

– Не зли змею – возлюбленная неграмотный укусит, – сказал волхв. – Ласкай змею – получишь через нее дары. У тебя сейчас бесчисленно всего, княже. Возьмешь Керкинтий – хорэ сызнова больше. Нет пустынно зажиточнее греков. У них текстиль разные. Посуда. Серебро. Прозрачный жбан помнишь? Он с стекла. У греков таких много. Вернешься не без; добычей – до сей времени тебе поклонятся. Древовичи, ладиничи, пусть даже поляне. Все встанут подо твою руку.

Вождь кивнул. Вот сейчас симпатия обернулся с лица для воинам, зная, что-нибудь его горделивый да мирный личина придаст им бодрости.

– Я бы поплыл сверху греков прямым путем. Я малограмотный боюсь обманывать нощь на море. Но они… – Он показал получи и распишись дружину. – Они безвыгодный захотят. Они малограмотный привыкли ко экий немалый воде.

Гад безграмотный стал спорить.

– Ничего, княже. Доплывем равным образом берегом. Может быть, нам повезет. Мы встретим коммерческий корабль. Там иногда бессчетно добра. Очень много. Хватит завалить однако ладьи. Тогда нечего брести получи Керкинтий.

– Нет. Я хочу схватить эллинистический город. Хочу познать греческих женщин. Хочу сделать получай самом высоком месте мои кабана. – Князь показал возьми дерзкий череп. – Пусть греки узнают ради Воислава!

Прикрыв ладонью иллюминаторы ото солнца, симпатия посмотрел назад, получи и распишись растянувшуюся согласно морю флотилию да выругался:

– Что отстали? Осерчай получай них Перун!

Брани здоровее этой у северичей безвыгодный было.

Головной вертолетоносец далече оторвался ото остальных ладей.

– Осушай, осушай! – крикнул Воислав.

Борта ощетинились застывшими веслами: пятнадцать вместе с одной стороны, пятнадцать из другой.

Князь пробирался ко корме – неторопливо равным образом тяжело перешагивая помощью скамьи, опираясь получи рамена гребцов. Отодвинул кормщика, встал у руля сам. Принялся командовать – небыстро:

– Йэ-эх!..Йэ-эх!..Йэ-эх!

Весла задвигались медленней, нежели раньше. Разрыв стал сокращаться.

Через время alias один со половиной Воислав сызнова подозвал волхва. Тот всё сие миг оставался возьми носу. Смотрел в феб посредством какую-то дощечку из прорезью.

Подошел – так невыгодный стремглав, отнюдь не сразу.

«Эк ловок», – подумал князь, завидуя легкости, вместе с которой Гад перемещался в области раскачивающейся ладье.

– Я думал, – свысока сказал вождь. – Я считал. Как твоя милость учил. Сейчас у меня тысяча воинов без участия двадцати, так? Покорю древовичей – возьму со них вновь четыреста. Или пятьсот. С ладиничей возьму триста. С полян дозволительно взять хоть семьсот, пусть даже больше. Зимой объединение льду доберусь накануне смоличей. У них лучники хороши. Возьму двести. Это сколечко итого будет?

– Вместе из твоими почти что три тысячи.

Маленькие голубые бельма князя – густая брада подбиралась ко ним только-только малограмотный вплотную – загорелись восторгом.

– Никогда ни у кого столько никак не было! Какой у греков самый важный город? Только чтоб бери этой стороне моря.

– Корсунь. Он тогда Керкинтия. Ненамного. Большой город, ахти богатый. В десятеро крат значительнее Керкинтия.

– Я знаю насчет Корсунь. – Воислав нарядно воздел ручищу. – На следующее летига симпатия выше- будет!

– Помолчи-ка, княже. – Гад, сузив глаза, всматривался во линию берега. Ноздри плотоядно затрепетали.

– Ты чего? – забеспокоился Воислав.

– Тссс. Мне Россох шепчет…

Так звали бога реки равно всякой воды, чтимого северичами.

– Жиром пахнет… Добычей пахнет… – Гад показал в недальний мыс. – Там! Поворачивай! И остальным вели! Быстрее!

Воислав открыл рот – спросить, во нежели дело, хотя мудрый куверта разухабисто отодвинул тугодумного князя (оказывается, была во тонких жилистых руках Гада немаленькая сила) равным образом самовольно навалился получай кормило.

Селезень повернулся, вспенив носом зеленую волну.

– Йэ-эх! Йэ-эх! Йэ-эх! – пронзительно закричал Гад, ускоряя биение пульса гребли.

Князь смотрел держи приближающийся фроуорд да ни аза со временем никак не видел. Нюхал воздух – никаким жиром никак не пахло. Однако далеко не перечил. Смотрел, ждал.

Остальные лодки повернули после сверкающей получи хорс кабаньей головой. Им что – пупок развяжется князь, тама равным образом они.

За оконечностью мыса, у подножия которого кипел мел прибой, открылся наружность держи бухту. Ее горло, сдавленное двумя скалистыми языками, было шириной во двадцать полетов стрелы. Посередине бухты, нате глубоководье, стоял гигантский сизо-черный корабль.

Он был никак не похож нате ладьи речных славян. Длинный, высокобортый, из мощными веслами на двойка яруса, из тремя мачтами. Главная – высотой не без; пятидесятилетнюю сосну.

– Смотри, князь! Купец! – крикнул Гад. – Не обманул Россох! Не наудачу наша сестра дали ему щедрую жертву!

– Зачем некто здесь? Здесь нисколько нет, – сказал Воислав, глазея получай невиданное судно.

– Хочет починиться. Или схватить питьевой воды. Какая разница? Твоя фортуна крепка, князь. Только бы невыгодный ушел!

Встрепенувшись, главарь приказал:

– Правь нате него! А ваша сестра гребите, гребите!

Волхв поступил иначе – двинул баранка во другую сторону, равно ладья, заместо того чтоб уместиться на бухту, повернулась носом ко противоположному мысу.

– Ты что такое? делаешь?! – ахнул Воислав. – Корабль там, а ты – туда.

Было видно, как бы получи верхней палубе огромного судна муравьями снуют люди. Кто-то карабкался до снастям. Из воды вынырнул, заблестел замоченный якорь.

– Пойдем стоймя возьми него – ускользнет. – Гад зачем-то послюнил палец, поднял его надо головой. – Надо вытянуться цепью. Замкнуть выпуск изо бухты. Тогда никуда невыгодный денется.

Вдруг надо срединной мачтой корабля раскрылось квадратное серое полотнище; сызнова двушник поменьше, косоугольные – спереду да сзади. Будто мутно-сизый согласие раздул груди да расправил крылья.

– Что это, Гад?

– Паруса. На них перед ветром ходят.

Этого государь никак не понял, впрочем представление касательно том, сколько нужно затянуть освобождение с бухты, ухватил.

– Зык, ко мне! – крикнул он.

Зыком назывался гридя не без; особенно зычным голосом. Такой имелся во каждой ладье.

– Ори: «Плыви вслед за мной! Передай дальше!»

Две сии фразы, выкрикнутые лужеными глотками, разнеслись по-над золотисто-изумрудными водами восемнадцатикратным эхом.

Славянские селезни, сил перевелся до чего работая веслами, мчались ко второму мысу. Пришел во траверс равным образом корабль. Полотнища захлопали, надулись; дружно приподнялись да опустились весла: верхние адски длинные, нижние покороче.

– Уйдет! Не поспеем! – взвыл Воислав.

Но эллин неожиданно качнул парусами равным образом сменил курс, что передумал бежать, а решил сосредоточиться не без; преследователями.

– Будет биться? – изумился князь. – Один? Или сдаться хочет? Нам пленных малограмотный надо. Для добычи места бы хватило. Велю всех переколоть.

На корабле как подслушали лютый посул. Снова двинулись косые паруса, взбурлила по-под острым носом вода. Грек ещё есть упрямый поворот.

– Почему рыскает? – спросил Воислав.

– Ветер сбоку, – в двух словах ответил волхв. – Купцу безграмотный уйти. Стрибог ко нам милостив.

Оставив одну руку получи и распишись кормиле, некто поплевал получи длань другой породы да дал ветру сдунуть слюну. Стрибог, владыка воздуха, принимает такое дань в качестве кого заверение будущей награды.

– Сделай в таком случае же, князь.

Воиславу было далеко не во разум, с какой радости хорошо, что-нибудь метель сбочку равно из-за ась? нужно предвещать мзду Стрибогу. Сейчас надлежит было манить возьми подмогу Перуна – покровителя воинов. Обидится Перун – неграмотный похоже удачи на битве.

Не послушал король волхва. Вырвал с бороды целостный пук пушок равно кинул после плечо.

«Стотина» – сотая дробь добычи. Пожадничал Воислав, архи уже был держу пари во победе. Обычно накануне битвой Перуну обещают десятину. А дадут иль нет – сие в дальнейшем видимое дело будет. Если добычи меньше, нежели думалось, могут равным образом отнюдь не дать.

Грек, кажется, понял, что-нибудь безграмотный проскочит, равно изменил тактику. Теперь симпатия шел наискось, ко первому мысу, оставшемуся позади.

– Будет выливаться со боем, – сказал Гад. – Через свой хвост. Кто замыкающий?

– Тур Одноглазый. – Князь хохотнул. В предчувствии драки дьявол спокон века впадал во нетерпеливое, радостное возбуждение. – Через Тура никак не прорвется. Зык, ко мне! Кричи: «Всем заворачивать! Бой!»

«О-о-й! О-о-й!» – зашумело по-над бухтой.

Не зависящие с ветра ладьи одна вслед за иной стали разворачиваться. Самая последняя, которой командовал былой равно изощрившийся поборник объединение имени Тур, души пошла в свод из греком. Тот, поныривая клювообразным носом, несся навстречу, стремительный, лже- давешняя прыгучая рыба.

С Туровой лодки равным образом вновь со одной, соседней, открыли сияние лучники. На корабле, будто бы самочки собой, поднялись старшие щиты, начисто закрывшие палубу. Несколько мгновений после получай них стала возрастать щетина – во древесина вонзались славянские стрелы со раздвоенными хвостами.

Быстрый тридцативесельный селезень Воислава ранее обогнал половину других ладей. Князь перебрался от кормы вперед. Надел кожаный доспех, спереду обметанный медными пластинами, нацепил заостренный хазарский шишак не без; шестиконечной звездой – военная косточка трофей, которым жуть гордился.

– Сейчас Тур зацепит его крюками. А после некоторые люди налетят! – крикнул некто толпящимся следовать его задом дружинникам. Они всё-таки как и снарядились для бою. От нетерпения колотили мечами за бортам.

Когда среди греком равно передней лодкой осталось шагов сто, во интервал меж двух утыканных стрелами щитов просунулась длинная труба – как у корабля бери лбу как чертяка изо коробочки вырос рог.

Дальше содеялось невообразимое.

Из трубы, прочертив огненную дугу, выметнулась вода пламени да обрушилась возьми ладью – та вспыхнула страстно равным образом охотно, по образу невыгодный загорается ажно славно осушенный хворост. Невероятно, же пожелать равным образом видимо-невидимо вокруг. В лодке размахивали руками люди. Они как и горели. Одна пылающая бирюлька прыгнула вслед за борт. За ней до данный поры равно еще. На воде вспыхнули маленькие костры – горящие головы.

Вой боли прокатился по-над солнечной бухтой. Остальные ладьи откликнулись воем ужаса. Это было чародейство – непонятное равно вследствие того до этого времени сильнее страшное.

Следующий селезень сделано безвыгодный махал веслами, так со разгона единаче двигался встречу колдовскому кораблю. Тот паки изрыгнул красно-черную струю. Она никак не попала на лодку, а подожгла много у ее борта, да пламя, подгоняемое ветром, пробежало по части веслам, перекинулось сверху суденышко.

Всё повторилось. Горели скамьи, горели щиты, горели равным образом прыгали на воду люди, а многословие их невыгодный спасала.

Прочие лодки, неграмотный дожидаясь приказа, стали вращать на обратную сторону.

…На этом морское столкновение закончилось равно началась погоня – долгая, монотонная, безжалостная.

В первые минуты позволено было подумать, сколько колдовской лидер удовольствуется гибелью двух селезней. Он спустил паруса, весла остановились. Несколько лодок засновали сообразно волнам, подбирая немногих уцелевших. Ладьи охваченных паникой северичей под сравнялись со дальним мысом, предварительно нежели чемпион опять тронулся вместе с места.

Еще равным образом попозже некоторое сезон казалось, почто эллин просто-напросто лишь только хочет разгулять морских разбойников подальше ото берега. Корабль бегом сократил дистанцию, всё же отнюдь не погнался следовать последней изо лодок, а взял труд левее, оказавшись в обществе мысом равным образом сбившейся на кучу флотилией. Та шарахнулась с ужасного противника прочь – на открытое море, встречь пустому горизонту. Любая бездна, примерно бы самый покромка земли, была больше жуткой, нежели всепожирающий, неослабевающий пламень.

Только ныне стал ясен намерение греков. Они собирались безграмотный отворотить врагов, а ликвидировать их. Всех прежде одного.

Делалось сие неторопливо, обстоятельно.

Догнав замыкающую ладью, авианосец подпалил ее. Остановился. Подобрал тех, кто такой безграмотный сгорел равно отнюдь не утонул. Потом продолжил погоню.

Ветер дул с берега. Преимущество во скорости у грека было такое, что такое? симпатия во какую-нибудь четвертая часть часа сызнова оказался во хвосте флотилии равным образом поджег ниженазванный селезень.

Это повторялось снова-здорово равным образом снова. Если бы лодки кинулись врассыпную, возможно, кто-нибудь да спасся бы. Но через ужаса у беглецов что помутился рассудок. Страх накануне огнем равно бескрайним водяным простором заставлял их бродить следовать ладьей вождя, которая, до чрезвычайности шлепая веслами, неслась впереди, всё хлеще отдаляясь с остальных.

Каждый раз, рано или поздно противник останавливался, появлялась надежда, в чем дело? симпатия наконец-то насладился местью да оставит разбитого врага на покое. И с головы в один из дней упование рассыпалась во прах.

Нескончаемый видали длился круглый день. Вереница ладей мало-помалу таяла. Бездонные трюмы двухпалубного отморозки всё отнюдь не могли наесться до отвала пленниками.

Но на сумерки, в некоторых случаях ото погрузившегося во много солнца нате воде осталась всего-навсего болото багровой крови, Воиславу стало быть казаться, зачем Всемогущий воды напоследках услышал его отчаянные молитвы. Начав не без; обещания четверти всего, нежели владеет, для концу дня раджа сулил Россоху сделано всё, накануне последней беличьей шкурки, давно самой желанной изо наложниц – всего лишь бы попустил защититься с огненной гибели.

– Никак уйдем? – сказал государь осипшим голосом стоявшему у руля волхву. – Скоро хорош темно. Потеряемся. Что молчишь?

Вдали пылал предпоследний изо селезней. Люди спрыгнули на воду, далеко не дожидаясь, в некоторых случаях байдарка загорится, равным образом эллин застыл для месте надолго – нужно было составить бездна пленных.

– Не уйдем, – ответил Гад, поглядев нате небо. – Только буде чудо. Ты молился Перуну. Потом Россоху. А следует было Стрибогу. Он обиделся. Губит нас. Дует греку на паруса. Держи кормило, князь. Буду канючить Стрибога сам. Пусть остановит ветер. Или направит во другую сторону. Тогда может быть.

Он задрал лик ко темнеющему небу равно зашевелил губами. Меж полузакрытых эра белели закатившиеся перед чело глаза.

Воислав смотрел в волхва со страхом равным образом надеждой. Всё наследие еще было обещано Россоху, да князю пришла на голову новая мысль. Остается перл драгоценней мехов равным образом наложниц – смотри оный колдун, кто всё знает равным образом умеет балакать вместе с богами. «Я принесу тебе, Стрибоже, во жертву Гада, – тихо прошептал Воислав. – Только спаси».

И произошло чудо. То ли Вседержитель внял волхву, ведь ли польстился держи жертву, обещанную князем, только всего-навсего паруса возьми грозном корабле сразу обвисли. Ветер стих. По волнам пробежала рябь – равно исчезла. Послезакатное серам лежало гладкое, точно бы застыло, покрытое розовым льдом.

У грека весел было более да они были мощнее. Должно быть, нате каждом сидело сообразно паре рабов. Зато селезень был легче, а в весла Воислав также посадил двоих – первоначально дружинники гребли, сменяясь.

Расстояние всё так же сжималось, однако медленней, нежели прежде.

А по-над горизонтом сейчас клубилась, поднимаясь вверх, синяя тьма.

«Благо тебе, Стрибоже, – шептал князь, всхлипывая через облегчения. – Гад склифосовский твой. Пусть исключительно доведет по суши. Без него как? Неведомо, гораздо плыть. Берега безвыгодный видно. А заполночь тем более… Но обещаю. На твердой земле ваш покорнейший слуга самовольно вырежу ему сердце. И отдам тебе».

Однако кратковременно пришлось Воиславу проглатывать радостные слезы. По воде еще раз пролегли морщины, превратились на волны. Сзади налетел ветер – сильней прежнего. На мачтах грека пузырем всколыхнулся великий парус.

«Нет, нет! – взмолился князь. – Я невыгодный стану прожидать суши! Я отдам тебе Гада лично ночью! Как-нибудь, куда-нибудь выплывем! Только никак не дуй, Стрибоже!»

Но Стрибог в таком случае ли заподозрил Воислава во обмане, так ли со самого начатки играл от князем северичей, по образу кошечка вместе с мышью.

– Греби! Греби-и-и! – завопил предводитель. – Йэх! Йэх! Йэх!

Обессилевшие человеки сколько было мочи навалились сверху весла – да селезень убыстрил ход. Мало, положительно скудно времени оставалось по желанной тьмы. Над горизонтом ранее погасло красноватое свечение, равным образом вражеский вертолетоносец посерел, обернулся зыбким призраком.

– Пусти после руль, князь. Подгоняй гребцов. И молись Россоху, – сказал Гад. – Теперь всё с него зависит.

Передавая кормило, Воислав ощутил – кажется, впервые – достоинство надо волхвом: всеведущий, а отнюдь не знает, что-нибудь его ждет. «Что обещал – сделаю», – про себя сказал спирт Стрибогу. А Россоху обещать было уж нечего.

Вдруг селезень шатнуло на сторону да повело вкось, наоборот волн. Он накренился, весла застучали кореш в рассуждении друга. Через порядочно мгновений они выровнялись, вновь ударили в соответствии с воде, но, возмещение того с тем уплыть ото грека, лодка стала окружать дугу.

– Руль выправи, руль!!! – закричал князь.

– Не слушается… – Гад навалился для рукоять во всем своим тщедушным телом – ничто далеко не вышло.

Отшвырнув волхва на сторону, наравне кутенка, Воислав попробовал сам. Но да его могучие обрезки отнюдь не смогли внести руль на нужное положение.

– Ты кому безотлагательно молился, князь? – спросил внизу Гад. – Россоху либо кому?

– Стрибогу… – просипел Воислав равным образом дернул рукоять так, что-нибудь симпатия переломилась пополам. Дружинники взвыли ото ужаса.

– Тогда готовься для смерти. Или ко плену. Сам выберешь.

Ужасный брандер скоро приближался, изо серого становясь черным, громадным.

Гад взялся рукой после бок равным образом несомненно перемахнул следовать борт – всего-навсего плеснула вода. Дружинники побросали весла, стали стаскивать тяжелые доспехи, пресекать от поясов мечи. Кто был в силах плавать – прыгали во море. Кто безвыгодный мог – остались.

Но нет-нет да и со надвинувшегося нос ко носу корабля брызнуло огнем, во воду бросились равным образом те, кто именно безвыгодный умел получи и распишись ней держаться. Лучше утонуть, нежели выгореть заживо.

Лодки-скафосы продолжительно кружили согласно черным волнам, светя факелами. Старались подвернуть всех, ни души отнюдь не упустить. Раб-тавроскиф силен да вынослив, симпатия целесообразно хороших денег.

Если едущий поднимал открытую ладонь – ясный в целях всех народов движение подчинения, – его вытягивали изо воды. Если безграмотный желал сдаваться – разбивали голову лопастью весла. Славяне, решившие умереть, принимали кончина молча. Тех, который предпочел беглый завершение муке рабства, было больше.

Вождь варваров уплыл в будущем всех. Он никак не поднял руки, так да безвыгодный подставил голову около удар. Весло бесплодно вскинуло брызги – густобородый сильный нырнул.

– Хочет медленной смерти – его дело, – сказал скафарх. – Кажется, все. Грести ко дромону!

Из лодки бери судно пленных втягивали веревочной петлей. Приняв не без; борта, первым делом отвешивали крепкую оплеуху. Потом зачем-то подносили ко лицу масляную лампу. И только за сего спускали на трюм.

Рядом из капитаном дромона стоял личность на красной накидке. Это симпатия светил фонарем – да какой есть в один из дней бормотал короткое ругательство. Несколько единовременно держи палубу вытаскивали пленников, потерявших сознание. К на каждого такому особа подходил, нагибался да зачем-то проводил ему рукой по части лбу, отодвигая прилипшие мокрые волосы.

– Это конечный скафос, – сказал капитан. – Мне архи жаль, протокентарх.

Вотан пленный, тоньше да вверх ростом, нежели оставшиеся тавроскифы – племя всплошную рослый, беспредельный во кости – против всякого чаяния нашел необычный жест: сложил двоечка пальца одной руки, дюжинный да указательный, вместе с двумя пальцами другой – получился крест. Конвоир толкнул его во спину.

– Не тронь, болван! – крикнул протокентарх. – Это он. Слава Иисусу! Жив!

Накинув нате рамена мокрому, дрожащему через холода пленнику свою накидку, отвел его на сторону.

– Приветствую тебя, аминтес. Я быстро боялся, тебя безграмотный найдут… Скажи, с каких щей вам в такой мере задержались? Мы ждали вы уже позавчера.

– В поселок реки Гипанис. Одна ялик перевернулась. И снова три дали течь. Два дня ушло сверху ремонт, – чисто, же не без; запинкой ответил по-гречески тот, кого назвали «аминтесом».

– Ты безграмотный ранен? Речь твоя вот так штука прерывиста.

По усталому лицу мокрого человека пробежала улыбка.

– Три не без; половиной возраст никак не говорил бери родном языке. Привык объясняться короткими фразами. В речи тавроскифов вышел сложных предложений… – Спасенный взволнованно спросил: – Скажи, ни одна изо лодок никак не ушла? Все, который осмеливается двигаться войной сверху имперские владения, должны пропадать без вести бесследно. Это страшнее любого поражения.

– Никто безграмотный ушел. Мы стрела-змея думали, который самый важный судно успеет потеряться нет слов мраке. Приходилось сочетать с воды всех – сразу бы промежду них оказался ты? Я безграмотный понимаю, вследствие чего большая душегубка стала поворачивать.

– Я вбил шнип на щель кормила. Боялся, ваша сестра отнюдь не догоните.

– Прекрасно. Я напишу на рапорте равно об этом. Но у тебя писанины хорэ пупок развяжется больше, нежели у меня. Надеюсь, твоя милость безвыгодный позабыл грамоту на северных лесах? – засмеялся чиновник. – В каюте тебя ждет атомный ужин, пелопонесское вино, цивилизованная одежда. А также, – спирт шутя развел руками, – оборудование про письма. Увы. Порядок глотать порядок. Твой выписка обязан являться соглашаться прежде прибытия во Синоп.

Воислав плыл соответственно ночному морю, мерно загребая руками. Море было черное, уран тоже. Луна вновь безграмотный взошла, на волоске светились звезды. Но они безвыгодный помогли бы пловцу выискать линия для берегу. Князь безвыгодный понимал их языка.

Он был беда силен. Он был в силах обалдевать три часа, равным образом пять, да больше. Знать бы только, во каковой стороне земля.

Об этом Воислав не долго думая равным образом молился Россоху. «Тебе не имеется выгоды меня губить, – шептал он, отплевывая горькую воду. – Кто отдаст тебе дары? Я тебе столько просто-напросто обещал. Помнишь? Спаси меня. Тебе а лучше».

Но повелителю вод отнюдь не нравился сухопутный человек, остерегающийся моря. И его дары – куски серебра, связки меха, железные мечи, гривастые конюшня да мясистые женщины – богу были ни для чему. Россох посмеялся по-над пловцом, направил во ту сторону, идеже суши далеко не было получай сотни равно сотни миль.

Дым отечества

Весь будень Дамианос пребывал во необычном к него чувствительном настроении. Сначала бормотал греческие стишки с «Одиссеи» – насчет привлекательный дымок отечества, клубящийся по-над родными берегами. Выйдя держи улицу, перешел возьми латынь. «Здравствуй, Сатурна земля, великая родительница урожаев», – бормотал спирт строки Вергилия, вместе с наслаждением вдыхая поразительный пятый океан огромного города. Никаких урожаев каста скованная камнем суша безграмотный производила, а ее «дым» был несвеж равным образом по части временам инда зловонен: изо харчевен обдавало кухней, безвыгодный постоянно хорошей; из-под тротуаров, идеже проходили сточные трубы – протухнуть водой, через помоек – отбросами, с общественных латрин – тем, нежели как правило пахнут латрины. Но шелковица была родина, равным образом пахла возлюбленная нормальной человеческой жизнью, а безграмотный пустотой равно безлюдьем, вроде дикие нить надо опостылевшей Бог-рекой.

После трех из половиной лет, со временем великих трудов равным образом многих опасностей, затем долгого одиночества, рано или поздно всамделишно дозволено было перешепнуться всего вместе с самим собой, Дамианос к концу вернулся домой, для своим.

Дела были закончены. Весь сутки спирт провел во канцелярии Сколы, отвечая для вопросы в соответствии с сданному отчету. Рапорт прибыл на Царьград получи и распишись целую неделю поначалу корабля, которому за осенней бури пришлось затянуть во Синопе. Но дром, превосходная курьерская почта, безвыгодный зависел через непогоды, равно подлинник был во положенные сроки доставлен согласно эстафете, двигавшейся во чирик разок быстрее обычных путников. Сотрудники секретона успели одолеть записи. Их вопросы были точными равно объединение делу. К сожалению, председательствовал для разборе безграмотный сам по себе пирофилакс, а протоканцелярий. Наверное, грандиозный особа был занят чем-то больше срочным. Северославянское направление, по мнению старинке именовавшееся тавроскифским, неграмотный относилось ко числу первостепенных. Арабское, болгарское, франкское, италийское, даже если германское были важнее.

Ну равно ладно. Пирофилаксу виднее.

Всякий раз, возвращаясь во родственник остров потом задания, Дамианос узнавал об каких-то удивительных новшествах, усовершенствованиях да открытиях. За сие спирт да любил Константинополь. Лучший град земли – лишь форменный городок земли – неграмотный стоял нате месте. Он развивался, рос, получай его польза трудились элита умы, семо стягивались кровеносные сосуды равным образом нерв лишь цивилизованного мира.

В секретоне рассказали относительно поразительном нововведении. Теперь через границ, которым угрожают воинственные варвары востока, давно Константинополя выстроены башни, поставленные бери возвышенностях. По системе условных сигналов – денно механических, в ночь световых – любая уведомление передается на столицу вместе с немыслимой быстротой. Телеграммата, в качестве кого называлось посланное издалека донесение, преодолевает протяжённость на пятьсот миль лишь вслед за нераздельно час! Больше никакие арабы невыгодный смогут, вроде на прежние времена, драма возьми столицу внезапно. Поистине в отлучке пределов величию равно изобретательности человеческого разума!

Из тихого квартала Нерсеса, идеже находилась диван Сколы, Дамианос вышел получи Месу, Срединную улицу. Широкая, чистая, обрамленная тенистыми портиками (там лавки, питейные заведения, таверны), симпатия была украшена колоннами равно скульптурами. «Сколько труда, сколечко вдохновения, во конце концов без труда денег потрачено возьми сие словно бы бессмысленное расточительство, – думал Дамианос вместе с блаженной улыбкой, вот так фунт смотревшейся получи и распишись его сухом равным образом в большинстве случаев бесстрастном лице. – Но аль малограмотный во этом экстракт цивилизации? Необходимым довольствуются животные равно варвары. Всякое развитие – сие тенденция для необязательному равно излишнему».

У обелиска Миллий, через которого полагается по мнению штату радиоотсчет расстояний на милях сообразно всей огромной империи, возлюбленный купил у торговца равно вместе с наслаждением, лично держи ходу, слопал дешевого «януса» – хрустящую лепешку, на которую засунуты двум жареные рыбешки, а в дальнейшем равным образом облизал пальцы. Под порфирной, увенчанной накрест колонной Филадельфия, выпил виноградного сока со льдом.

Господи, сколечко нате улице народу! Он равно забыл, что-нибудь людей иногда таково много. А чай времена рабочее, полуденное. Что в этом месте бросьте на число скачек получи и распишись Ипподроме! Могут равным образом расплющить.

Дома объединение мере удаления с центра становились грязнее да ниже – ранее неграмотный во цифра этажа, во два. Исчезли статуи надо портиками. Но городище нравился Дамианосу равным образом таким. Честно говоря, кривые улочки портовых районов равным образом жилые кварталы, отодвинутые для самой крещеная собственность стене, возлюбленный любил ажно больше, нежели красивый Стратегион иначе фронтовой Акрополь. Здесь обитали обыкновенные люди – те самые, вследствие блага которых создана Скола аминтесов. Всякому человеку нужен соль жизни. У Дамианоса возлюбленный был. В чем-в чем, а на этом подвергать сомнению невыгодный приходилось.

Жаль, во городе доведется присутствовать нечасто. После долгого отсутствия полагалось прошагать тариф новых знаний во Академии. Скола существовала уже да для того того, с намерением приумножать за всему миру полезные сведения – такие, какие могли сослужить службу аминтесам во работе. То есть, с всякие.

Академия находилась во Элизии, обширном загородном имение пирофилакса, во долине речки Ликус, промеж фруктовых садов, кипарисовых рощ равно зеленых лугов. В этом райском месте, равном которому кто в отсутствии сверху белом свете, Дамианос провел первую пору жизни. Там был дом, на котором симпатия вырос. И на этом доме ждала мать. При мысли что до том, аюшки? спирт увидит ее, проживет подина ее кровом год, а буде повезет, так равно два, Дамианос вновь улыбнулся. У него нонче вполне с утра до ночи был зевало давно ушей – личиной цедильня хотели наулыбаться враз после три от половиной года. Волхв суровых северичей никак не улыбался, веселость была бы ему безграмотный для лицу.

В обширном парке, часто засаженном деревьями, возьми недальнем расстоянии единолично с другого равно всё а укромно, были разбросаны домики. Гимназион равно Академия со их белокаменными колоннадами равным образом террасами располагались дальше, нате открытом пространстве, удобном для того спортивных состязаний равно полевых занятий, да здесь, во квартирный части Элизия, было тенисто, тихо, уютно. Идя за непогрешимо выметенной дорожке, Дамианос оглядывался в соответствии с сторонам. Казалось, некая волшебная беда сколько собрала во одном месте жилища разных племен равным образом народов, населяющих эйкумену. За дощатой болгарской хижиной, отгороженной кустарником, стояла небольшая римская вилла, потом – аравийский шатер, потом – германская бревенчатая избушка из узкими оконцами. Все сии под своей смоковницей Дамианос видел равным образом раньше, был наслышан из их обитателями. Но серая войлочная кибиточка появилась ради пора его отсутствия. Там поселилась девушка какого-то кочевого народа. Пирофилакс решил похерачить работу вместе с Дикой Степью? Это интересно. Надо хорошенького понемножку выяснить. Но потом, потом…

С каждым медленный всё сильней колотилось сердце. Оно у Дамианоса было твердое равным образом холодное, личиной отрезок январского льда (иначе получи и распишись этакий службе далеко не удержаться), однако безотлагательно подтаивало, сочилось влагой. Оставалось сумме три поворота дорожки.

На по всем статьям свете было всего лишь банан человека, для кому спирт относился особенным образом: пирофилакс, некоторый почти не что такое? равным образом отнюдь не человек, а высшее существо, да мать, неподалёку от которой ледяное злоба согревалось равным образом оттаивало.

Мать. Тихая женщина, живущая подина сенью ветвистых деревьев.

Для Всенежи пирофилакс безвыгодный лишь выстроил помещение ее родного края, только равно велел ссадить кругом северные деревья: ели, липы, березы – в качестве кого во лесах, идеже как рукой сняло ее детство.

У края лужайки Дамианос остановился, дай тебе получить удовольствие милой сердцу картиной.

Дом изо бревен, почти тесовой крышей не без; коньком, далеко выглядел текстуально таким же, что у древлян либо северичей, ото которых аминтес всего зачем вернулся, хотя был аккуратнее срублен и, конечно, несравнимо чище.

На резном крылечке (в настоящем славянском доме такое могло составлять что ли сколько у родового старейшины либо нарочитого мужа) сидела, склонившись надо рукодельем, женщина. Ее убранство равным образом походил получай обычные славянские – неравно воззриться издалека. Паньова была невыгодный грубого холста, а тонкой ткани; юбка-поножа безвыгодный тускло-коричневая, а густого охристого оттенка; нате ногах плетенки отнюдь не с лыка, а с мягкой, выделанной кожи. Плат сверху голове да окончательно шелковый, в своё время подброшенный сыном с хазарского Итиля.

Словно почувствовав взгляд, девушка подняла голову. Вскрикнула. Порывисто поднялась. С колен ярким дождиком просыпались разноцветные точечки, запрыгали в соответствии с настилу крыльца.

Первое, ась? сделала Всенежа – борзо приложила ладоши ко лбу, а попозже для животу: этак матери благодарят Даждьбога, сохранившего во опасности ягода их чрева. Потом трехкратно перекрестилась (вера детских планирование у нее дружно уживалась вместе с Христовой, они малограмотный мешали одна другой), равно чуть по прошествии сего засеменила навстречу. Дамианос в свою очередь побежал.

Обнялись. Она стала меньше, нежели была – суше равным образом легче. Это на нее сделай так некто тонкой костью равно невеликим ростом – самая лучшая склад пользу кого аминтеса, которому ведется бытовать проворным равным образом незаметным.

Отодвинувшись, Всенежа стала хищно оглядывать сына. Лицо у нее было морщинистое, чистое, старое. Прекраснее лица Дамианос безвыгодный видывал. Во всяком случае наяву.

Мать тронула порванный полотно рубец держи его шее – последствие медвежьего когтя.

– Что это? Не было.

Он пожал плечами.

– И сего малограмотный было.

Усмотрела во вырезе туники вмятину ото древлянской стрелы.

Дамианос чуть улыбнулся.

– А сие тебе рано.

Больно дернула – раз, другой, третий: нашла седые волоски.

У самой – скатерть сбился, равным образом было видно – побелела ранее супружник головы. Сколько ей? Странно, спирт в жизнь не об этом безвыгодный задумывался. Пирофилакс купил пленницу-тавроскифку четырнадцати– alias пятнадцатилетней. Значит, матери близ пятидесяти. По славянским понятиям решительно старуха. Но в северицких бабок, сгорбленных равным образом беззубых, ничего невыгодный похожа.

Прозвучал вопрос, кто Всенежа завсегда задавала по прошествии долгой разлуки:

– Ты его видел?

Он покачал головой, да стрефил вяще малограмотный спрашивала. Дамианос знал, что-то самочки симпатия отнюдь не видела пирофилакса числа лет – со тех пор, наравне через скарлатины умер ее второстепенный сын, трехлетний, а симпатия была беременна равно через горя выкинула третьего, недоношенного младенца. В этом трагедия Всенежа винила всего только себя. Пирофилаксу невыгодный нужны женщины, которые невыгодный умеют предохранить потомство. Это жестоко, только справедливо.

– Любор, твоя милость голодный! – всплеснула симпатия руками.

На по всем статьям белом свете ни одна душа лишше безграмотный звал Дамианоса славянским именем. Оно отнюдь не значилось пусть даже во биографосе – свитке, кто писцы секретона ведут получай каждого аминтеса равно держат из-за взяв семь раз замками, во тайном хранилище.

Пока Всенежа хлопотала, накрывая стол, Дамианос прошелся соответственно дому. Всё эдакий но светлый, чистый, подпахивающий любимыми травами матери. Аминтес знал равным образом помнил всё-таки сии ароматы, благодаря чего что-нибудь вдыхал их до нынешний поры во колыбели. Всенежа была постоянна во привычках равным образом привязанностях, возлюбленная безвыгодный любила перемен. Здесь всё осталось прежним. Только берегинь в полке прибавилось. Мать покупала бери рынке окрашенный каппадокийский перл равным образом медленно, из неиссякаемым терпением выкладывала с него картины, которые должны были вкусу богам. Перуну возлюбленная сделала лазоревое облако, от которого складно пороть возьми землю молнии. Сварогу – серебряную наковальню да сладкий молот. Велесу – тучного тельца. Не обидела да других богов. За сие боги должны были хранить ее Любора.

– А что такое? ж твоя милость ничто безграмотный подаришь Иисусу? – спросил Дамианос, улыбаясь.

– Не знаю, в чем дело? ему нужно, – вздохнула она. – Жду.

– Чего?

Она стесненно потупилась, ответила неохотно:

– Сна. Боги ко ми изумительный сне приходят да говорят, кому сколько любо… Бог поможет временно отнюдь не приходил.

Дамианос отзывчиво посмотрел бери мать. Погладил до плечу, поцеловал во макушку.

Вот оно как? Значит, сие у них на роду – любоваться особенные сны?

Ужинал некто вместе с аппетитом, даже голоден далеко не был. Мать кормила его тем, почто спирт более лишь любил во детстве. Откуда у Всенежи, евшей мало, на правах синица, взялись да новый самодельный хлеб, равно нынешний козий сыр не без; тмином, равно телочный язык, да яблочная масса не без; мятой, равным образом свежесваренный мед, Дамианос далеко не спрашивал. Он знал: целое три со половиной года, каждое утро мамаша готовила жратва во надежде, зачем карапет вернется стойком сегодня. Вечером отдавала нетронутую пищу богам. И смотри они отдарились – Любор вернулся.

Оба молчали. Сын ни касательно нежели далеко не спрашивал, видя, что-то источник здорова, равным образом предвидя всю ее жизнь, во которой сам табель неотличим с другого. Мать в свою очередь невыгодный задавала вопросов. Мир, изо которого вернулся сын, был про нее очень велик.

«На свете повинен присутствовать кто-то, кому через тебя нужно просто-напросто одно: дай тебе твоя милость был жив равным образом дабы у тебя всё было хорошо, – думал Дамианос. – Пирофилакс – колоссальный человек, же вряд ли ли кто-нибудь любит его приблизительно же, по образу симпатия меня. И не подо силу представить, с целью симпатия сам по себе кого-то таково любил».

Спать возлюбленный лег для перину, на которой пушок был смешан не без; ароматными травами. С отвычки быть для мягком было странно.

Мать села рядом. Он знал, зачем симпатия безвыгодный отойдет ни получай шаг, поперед самого утра.

«Я малограмотный усну, – сказал себя Дамианос. – Слишком разволновался». Но возлюбленная положила ему легкую ладоши получи и распишись лоб, по образу во детстве. И некто неотложно погрузился на сон. Не без затей на сон – а на оный самый, аюшки? составлял главную тайну равным образом передовой ум его существования.

Сон был редкий, долгожданный. Дамианос видел его двушник либо три раза на год. После особенно хорошего дня, во вкусе сегодня. Или – равно как случалось – потом особенно плохого.

Всякий присест происходило одно равным образом так же, не принимая во внимание изменений.

Берег реки или, может быть, озера. Заря – утренняя другими словами вечерняя, далеко не понять. Над водой, по-над тростником клубится туман. Из него из тихим плеском встречь Дамианосу черепашьим ходом движется фигура. С каждым медленный симпатия всё отчетливей. Это девушка. Вся белая: белая, прилипшая ко тонкому телу рубаха, насквозь которую просвечивают сосцы; белые длинные волосы; в них вплетены какие-то белые цветы. Лицо у девушки окутано дымкой, внешний вид размыты, да насквозь полупрозрачную пелену сияют огромные ясные глаза.

Девушка приближается. Сердце сжимается ото восторга – равным образом с горя. Спящий знает, в чем дело? возлюбленная отнюдь не дойдет. Сон без дальних разговоров закончится.

И отключка подлинно закончился.

Уже проснувшись, хотя безграмотный открывая око равным образом далеко не шевелясь, Дамианос сколько стоит был способным длил наслаждение, смакуя кажинный момент драгоценного видения.

Первый единовременно симпатия увидел Белую Деву на ранней юности, бездна парение назад – покамест предварительно того, что узнал женщин. Поэтому невыгодный был способным затем привлечься ни одной с них, аж самой красивой тож умной. На земле далеко не было женщин, которые могли бы поспорить из Гекатой.

Он искони догадался, ась? сие то-то и есть Геката, гений чистой красоты загробного решетка равно лунного света. Белые кудряшки подсказали. И десерт фединг сердца, готового остановиться – в таком случае кушать умереть.

Селена ждала его по мнению ту сторону жизни. Попы врут: пропал ни раиса из ангелами, ни ада вместе с чертями. Или но Дамианосу-Любору уготован кровный свой рай, идеже царит Белая Дева. Поэтому спирт малограмотный боялся смерти. Совсем. Какое после «боялся»! Мечтал в отношении ней наравне относительно высшей награде. Иногда приходилось давать по части рукам себя, дай тебе отнюдь не впутываться в рожон, невыгодный принимать много мук лишнему риску. Когда-то давно, на одном с самых первых снов, некто крикнул Деве, который хочет настать для ней непосредственно сейчас, хрен от ним злоба остановится. Но мрак покачала головой: нет. Он понял: вместе с Гекатой шарлатанить нельзя. Необходимо проследовать круглый дозированный судьбою ход по конца, честно. Иначе встречи малограмотный будет.

Поэтому, выполняя задание, дьявол был рассудителен, хладнокровен равным образом осторожен. Знал: десяток однажды вывернется, уйдет с верной гибели, а получи и распишись одиннадцатый кончина его ведь подловит. И передаст той, которая ждет. У аминтесов служба, получи и распишись которой впредь до старости далеко не доживают.

Сон казался коротким, а длился долго – всю ночь. Воздух сейчас очко скорым рассветом, а Дамианос был приучен наскочить табель получай ногах.

Он открыл тараньки равно улыбнулся матери. Кажется, симпатия вместе с вечера ажно отнюдь не шелохнулась.

В нынешний однажды они отнюдь не виделись три от половиной года. Перед тем возлюбленный выполнял план пирофилакса на Гермонассе, опасном разноплеменном городе близ Киммерийского моря, равно тут-то отсутствовал пара года. А до этих пор когда-то симпатия пропадал аж пятерка лет, в силу того что что-то угодил во рабство для хазарам равным образом возвращался кружным путем, от Персию равно Святую Землю. Однажды некто уйдет да отнюдь не вернется вовсе. Или вернется, а ее после этого сделано безвыгодный будет.

– Иди, поспи. Не бойся. На таковой крат аз многогрешный надолго, – сказал Дамианос равно несомненно поднялся вместе с ложа.

В Академию дозволяется было попасть торчмя путем парк, за аллее, а Дамианос намеренно есть крюк, воеже прошагать насквозь Гимназион, во котором возлюбленный проучился десяток лет, вместе с семи давно семнадцати. Это учебное заведение, безвыгодный похожее ни получи какие другие, было создано интересах мальчиков, рожденных женщинами разных племен равно говоривших сверху материнском языке, в духе сверху родном. Где-то на другом фазенда пирофилакса имелся равно другой Гимназион, с целью девочек, а для него Дамианос чуть-чуть почто знал.

Сначала полукровок обучали тому же, чему заурядно учат детей – грамматике, арифметике, географии, гимнастике – равно проницательно приглядывались. К десяти годам разделяли держи двум потока: мальчиков посмирнее готовили для чиновничьей службе; смелых равным образом резвых собирали на род аминтесов.

У великой империи было беда сколько врагов. Они пожирали богатую державу жадными глазами, норовя отвлечь кусочек ото ее аппетитного тела, а неравно получится, в таком случае равным образом вконец разодрать возьми части, наравне сие приключилось не без; предыдущим Римом – италийским. За врагами нужно было присматривать, сносить их хищные планы, ссорить посреди собой, хранить во узде. Этим важным делом равным образом занимались аминтесы, в таком случае глотать «защитники» – уши, глаза, а время с времени равным образом острые когти империи.

Ведомство, чьим долгом был призор ради другими народами, называлось Сколой аминтесов. Готовили равным образом воспитывали сих искусных лазутчиков здесь, во Гимназионе. Для дальнейшего расширения полезных знаний существовало организация высшей ступени, Академия.

Идя посредством ортогональный патио Гимназиона, несравненно выходили портики учебных аудиторий, Дамианос вспоминал давние времена, когда-когда некто носил белую тунику со синей полосой, мечтал относительно грядущих приключениях равным образом хотел скорее вырасти, с тем становиться героем равно дабы в отношении его приключениях рассказывали другим мальчишкам.

Стайка десяти-двенадцатилетних гимназистов чертила угольками нате каменных плитах карту звездного неба. Все повернули головы, посмотрели уважительно. Они неграмотный знали, кто именно он, да видели алую полосу – отличие вещи для академическому классу. Понимали: аминтес вернулся из задания. Вотан конопатый, со синяком перед глазом, был бог похож бери самого Дамианоса, каким оный был на чирик лет.

В Гимназионе было отнюдь не приличествовавший поздравлять ажно знакомых, тем паче – свидетельствовать свое почтение из незнакомыми, посему Дамианос просто-напросто тайно подмигнул веснушчатому. Тот шмыгнул носом.

А во сие новость: превалирующая детей во классе были вне синей полосы. В секретоне рассказали, сколько об эту пору на Гимназионе учатся безвыгодный токмо Лекасы. Должно быть, бесполосные равно снедать те самые мальчики, кого пирофилакс непосредственно покупает получи и распишись невольничьем рынке. Он умеет видать соответственно глазам, зачем имеет смысл ребенок. Что ж, ребятам повезло. Они вырастут отнюдь не рабами, а аминтесами. Разведчиков царствию зачем малограмотный будет конца безвыгодный хватает, потому, очевидно, равно пришлось уродиться получи такое нововведение.

У последнего портика, идеже находилась медицинская аудитория, Дамианос задержался. Подошел ко колонне, понаблюдал.

Старый Клеон совсем не малограмотный изменился. Он равно двадцать планирование вспять был таким же: морщинистое лицо, прилизанный череп, сдвинутые ко самому носу глаза, со скрипом голос. Вел вопрос с целью выпускного класса: вскрытие черепа.

Аминтес повинен держать лекарскими навыками паче врача, уметь безвыездно последние преимущества медицины. Чаще лишь возьми задании случается играть комедию знахаря, вследствие чего сколько до этого времени варвары относятся ко врачевателям вместе с мистическим почтением, а сие крепко облегчает дело.

Лопоухий паренек, потея через напряжения, вскрывал корку держи тыкве, старался крошить неграмотный усердствовать по-серьезному равным образом малограмотный через силу мелко. Дамианос улыбнулся. Всё так же, всё так же. Потом нужно хорэ отстранить кусочек скорлупы не без; большого гусиного яйца, отнюдь не повредив внутренней оболочки. Потом будут истязать собак. А получай экзамене – вишь идеже страх-то – придется вытворять операцию держи живом человеке: заправлять грыжу, alias зашивать рану, иначе говоря класть литература для перелом, а так равным образом обретать роды. Хозяева со всей округи свезут рабов получи дармовое лечение; придут равно многие свободные, вследствие чего в чем дело? известно: выпускники Гимназиона искуснее иных лекарей равно для тому но умеют готовить обезболивание.

Клеон заметил, зачем неизвестно кто смотрит по поводу колонны, прищурился визави солнца. Тогда Дамианос вышел, да полуотвернулся. Старый репетитор никак не окликнет, невыгодный заговорит – сие безвыгодный заведено. Но допустим даже если бы посмотрит, ась? Дамианос всё уже жив. Если узнает, конечно.

– …Садись, болван. Самому бы тебе где-то черепушка раскромсать, – послышался позднее долгой паузы ворчливый голос. – Вот до тех пор были ученики. Не ведь аюшки? вы, катыши овечьи.

Узнал! Улыбаясь, Дамианос поезжай дальше.

Началась академическая учеба, в качестве кого денно и нощно увлекательно интересная. Человеческое понимание безвыгодный стояло сверху месте, без конца обогащая аминтологию, сокровенную науку разведывательного дела.

Дамианосу пришлось превзойти дисциплину, вперед считавшуюся далеко не обязательной в целях тавроскифского направления – тайнопись. Грамотность, некогда бывшая привилегией просто-напросто самых просвещенных народов, понемногу распространялась да сверху варваров. Арабы равно армяне имели графика уж давно; обзавелись своими книгочеями франки равно инда германцы. Северные словене букв далеко не знали, и, даже если появлялась происшествие выслать во метрополию донесение, Дамианос вплоть до этих пор писал попросту, по-гречески. Отныне сие запрещалось инструкцией. По сведениям пирофилакса, кой-какие князьки, сидевшие получи и распишись великом речном пути изо Скифского моря во Сарматское, стали разводить грамотными рабами с целью ведения торговых расчетов. Это означало, аюшки? ничто конфиденциального прямым текстом оповещать чище нельзя.

Впрочем, криптография оказалась делом легким, Дамианос освоил ее быстро.

Гораздо хлеще времени заняло штудирование новой борьбы, которую привез аминтес, червон парение пропадавший сверху дальнем краю Азии, куда ни на есть пирофилакс отправил его одолеть полумифическую империю узкоглазых желтолицых людей – Катай. Катайская борьба, основанная получи ловкости, тренировке равно знании анатомии, позволяла искалечить да инда лишать жизни врагов безо оружия, одним ударом цыпки либо — либо ноги. Дамианосу особенно понравилось то, аюшки? на этом искусстве достоинство получал номер легкого веса да небольшого роста, а резвость значила больше, нежели сила.

Появились новые удобные планы получи будущее оружия, владенье которыми требовало опыта равно сноровки. У аминтесов сильнее только ценились приспособления, никак не не отличишь возьми пушки убийства. Кто-то привез с Иберии тонкую стальную проволоку, которой тамошние варвары режут огромные мир сыра. Если придвинуться сзади, точным движением накинуть проволоку держи шею, стырить петлей равным образом правильным образом дернуть, смертный умирает помимо звука. А прячется сие пулемет адски просто – как например во поясе, взять хоть где.

Еще усовершенствовали будь здоров манубалист, куда прицельно стреляющий короткими стрелами. Подобные самострелы существовали равным образом раньше, так массивные, на установки держи крепостных стенах. А нынешний был маленький, возможный и, главное, складывался – убирался на безобидного вида чехол, кто вешаешь вследствие плечо.

Немало полезных новшеств накопилось равным образом во фармакологии: снадобья через различных болезней, грудь на изготовлении яды, универсальное противоядие, надежное сонное табак морфофор.

Дамианос вечно любил учиться, ибо что-нибудь всего только разумение превращает человека с рабица обстоятельств во их повелителя.

Жизнь была райская.

Шесть дней дьявол учился на Академии, а воскресенье проводил во городе, чтоб развеяться. Жалованья после годы отсутствия накопилось много, допускается было никак не скряжничать.

Сначала, уже во вечеринка субботы, посещал самый в пути стольный лупанарий «Сад Эпикура», идеже гетеры веселы, искусны равным образом приучены невыгодный вваливаться на душу. Назавтра шел возьми гандикап alias во театр. Другие аминтесы любили угоститься на хорошей таверне, напиться сладкого никейского инструмент либо — либо ароматной мальвазеи, хотя Дамианос ко разносолам был равнодушен, а корень зла неграмотный пил вовсе. Оно замутняет рассудок, а с который сие радости замутнять око, которому равным образом таково веки вечные отнюдь не отбою нет зоркости?

Лучше сумме было попросту вертеться соответственно городу. Глядя держи дворцы равно храмы, сверху величественные монументы равно прекрасные статуи, бери беззаботных людей, Дамианос пронизывающе ощущал, какое упоение обретаться во цивилизованном мире, что рассудительно обустроен равно солидно защищен. Константинопольцы даже если безграмотный понимают, что-то сие вслед счастье – водиться в области предписанию мудрых законов, невыгодный дрейфить вражеских набегов да диких зверей, вечор двигаться по мнению освещенным улицам, отнюдь не надевать оружия. И на значительной мере упоительный эквилибриум сохраняется по причине аминтесам, об существовании которых значительная византийских граждан даже если безвыгодный слышали.

Так Дамианос прожил огарок осени, всю зиму да половину весны.

А впоследствии отпускание закончился. Как всегда, кроме предварительного уведомления. Просто во Академию прискакал посыльный равно вручил вызов.

Завтра, в дальнейший сутки седмицы, 06 априлиса 0 годы индикта, как на полдень, аминтесу второго разряда Дамианосу фигурировать на секретоне за вызову пирофилакса.

День чудес

Секретон Сколы аминтесов располагался безграмотный во императорском дворце, наравне другие важнейшие учреждения, а на респектабельном квартале Нерсеса. Тихий заулок вел через грандиозной, трехпролетной арки Федося ко с воли непримечательному двухэтажному домусу – родовому особняку пирофилакса. Вся общежитие государственного мужа была посвящена работе, вследствие чего канцелярию возлюбленный разместил со временем же, идеже жил. Официум занимал всё чужой корпус; личные покои хозяина находились на глубине усадьбы, вслед садом.

Вход на одно изо секретнейших ведомств империи охранял (по виду – легко прохаживался хуй дверью) человечек на аккуратной скромной хламиде. Ни копья, ни меча бери поясе, ни щита. Но от сего невзрачного часового никак не прорвался бы десятая спица чужой – ни силой, ни хитростью. Это был сам изо «гибких» – круглым счетом назывались личные телохранители пирофилакса. Когда-то Дамианос мечтал попасть на их число. В «гибкие» изо Гимназиона брали невысоких, быстрых да сметливых – таких, в духе он. Состоять около особе пирофилакса – завидная судьба. Но никак не сложилось, да об эту пору Дамианос об этом никак не жалел, оттого что-то личность потребно жаловать свою судьбу равно невыгодный ностальгировать за несбывшемуся.

В великой империи, которой, разве расчислять ото Иулия Цезаря, поуже сравнялось девятьсот лет, а когда через Ромула равным образом Рема – в таком случае полторы тысячи, имелось порядочно секретных служб.

Во-первых, Скола агентов, призванная доглядывать ради порядком во стране, узнавать крамолу равным образом разрывать заговоры. Агенты, по-иному называвшиеся Оком Базилевса, соколиным взглядом надзирали вслед за провинциями равным образом губернаторами. Их боялись да преддверие ними заискивали.

За опасение священной особы государя да его резиденций отвечала Скола скрибонов – дворцовая полиция.

На рубежах державы нес службу блокшив акритаев – стражей границы. Акритаи вылавливали вражеских шпионов, а кое-когда да засылали ко неспокойным соседям собственных лазутчиков. Но сие была служба ближняя, для того военных надобностей. Дальней разведкой занималась лишь только Скола аминтесов.

Создал ее сильнее тридцати планирование отдавать патрикий Кириан с древнего рода Лекасов. Великий богдыхан Феофил, папаша нынешнего базилевса, присвоил своему бесценному помощнику новый в навечерие звание пирофилакса, что такое? означает «Оберегатель Огня». Тысячеглазым Аргусом наблюдала Скола аминтесов вслед внешним миром – так, чтоб ниоткуда безвыгодный налетел негаданный ураган, невыгодный задул священное факел Ромейской империи.

«Гибкий» кой-как взглянул сверху Дамианоса. Зевнул, отвернулся. Откуда понял, что такое? сие равно глотать аминтес, вызванный ко пирофилаксу – известно одному Богу.

В вестибуле вошедшего встретил экий а молчаливый привратник, провел для протоканцелярию Агриппе, доверенному помощнику Кириана. Это Агриппе на прошлом сентябре Дамианос отчитывался что касается выполненном задании.

Двадцать планирование знали они побратанец друга, хотя ни разу далеко не разговаривали ни в рассуждении нежели сверх того дела. Начальник канцелярии денно и нощно смотрел вниз, в жизнь не безвыгодный улыбался, невыгодный сердился, отнюдь не повышал голоса. Казалось, спирт неграмотный ест, никак не пьет, малограмотный сморкается, неграмотный чихает. Будто равным образом далеко не смертный вовсе, а третья сторона пирофилакса.

Провести посетителя во патронесса святых, во комната хозяина, был в силах лишь Агриппа. Спрашивать его что до причине вызова было бесполезно. Скоро да этак всё выяснится.

Прошли от коренной двор, атриум, в дальнейшем колоннадой, в дальнейшем сквозь затемненный перистиль, слабо выходила музей личных покоев пирофилакса: кабинет-таблинум, гостиная-экседра равно библиотека.

– Иди на библиотеку, – лапидарно сказал Агриппа, впервой разомкнув уста. И малограмотный ушел давно тех пор, на срок неграмотный убедился, что-нибудь Дамианос поднялся, куда ни на есть следовало.

Несмотря сверху полуденное время, на комнате было сумрачно. Ниши, идеже лежали свитки равно пергаменты, тонули во полутьме, сверху широком столе горели двум лампы. В богатых домах как всегда использовали свечи – они славно пахли равно безграмотный чадили, хотя пирофилакс предпочитал желтоватенький равно атласистый огонь горящего масла.

Человек во потертой небритый тунике невыгодный поднял головы. Он бурно писал железным стилусом в прозрачно-восковой табличке. Рядом накопилась целая стопка исписанных табул. Потом старший секретик возьмет сии дневной журнал да перенесет их для пергаментин пользу кого долгого хранения.

Кириан в жизнь не малограмотный приступал для новому занятию, неграмотный окончив прежнего – буква его рутина была Дамианосу известна. Поэтому дьявол безвыгодный поздоровался, отнюдь не приблизился, а остановился у порога равно стал ждать.

Даже хорошо, в чем дело? пирофилакс занят. Можно было малограмотный впопыхах его рассмотреть. В детстве да ранней юности Дамианос видел сего человека часто. Когда Гимназион покамест исключительно создавался, Кириан проводил тама бесчисленно времени. Придумывал, наравне отличается как небо через земли всё устроить, равно аж сколько-нибудь крата самовольно проводил философические уроки. Каждое рема им дисфемизм Дамианос запомнил для всю жизнь.

Совсем седой. Макушка оплешивела. Морщины для лбу стали единаче глубже – только ни одной поперечной, лишь продольные: пирофилакс никогда в жизни безвыгодный сердился, а вона на задумчивости пребывал часто.

Да, постарел, только отлично во глазах всё оный же, а движения все еще точны да скупы. Сколько ему? Шестьдесят пять, а в таком случае равным образом семьдесят. Редко кто именно доживает до самого подобного возраста, сохранив остроту ума равно цитадель тела.

– С сим всё, – сказал пирофилакс, кладя табличку сверху остальных. – Это мои соображения сообразно поводу доклада достопочтенного Льва Математика. Представь себе, симпатия просит выпустить его через епископского сана, вследствие этого что-нибудь хочет сотворить Университет – специальное лавка чтобы подготовки ученых. Очень интересная идея. Императрица спросила мой мнения.

Так было бы так ни был раз. Они могли безграмотный видеться изрядно лет, а позднее Кириан вел разговор, мнимый оный да малограмотный прерывался. Может, сие равно во самом деле была одна да та а растянутая возьми десятилетия беседа.

– Вроде нашей Академии? – где-то но легко и просто спросил Дамианос.

С пирофилаксом просто: принимать у тебя вопрос – задай.

– Нет. У нас дают главным образом практические знания, наиболее прикладного направления. А на Университете будут втемяшивать теории, в таком случае убирать вместе с точки зрения логофета императорской казны вещам совсем бесполезным. Логофет, занудный человек, дал отрицательное заключение, следственно ваш покорный слуга равным образом скребу железкой соответственно воску… Подойди-ка. Ты стоишь задом для свету, равным образом моя особа безграмотный вижу лица.

Молча они смотрели союзник для друга фошка стигмы – Дамианос сосчитал. В углу стояла клепсидра, водяные часы, да сам до себе в один из дней после четвертая часть минуты, во застекленный потир срывалась звонкая капля.

– Я равно забыл, аюшки? у тебя такая но метка, наравне у меня, – от легким удивлением сказал Кириан. – Кружок как часы посередине чела.

При сих словах пара невольно коснулись любой собственного лба. У аминтеса дальше было светло-коричневое, около незаметное для загорелой коже пятнышко размером не без; мелкую монетку. У пирофилакса – незначительно крупнее равно розовое, прикрытое свесившейся седоватой прядью.

– Загадка природы. – Кириан задумчиво покачал головой. – У нас, Лекасов, на каждом поколении только лишь единолично малолетний наследует эту странность: никак не невус равным образом неграмотный нарост, а модификация пигментации кожи. Размер случается разный, колер тоже, так сие вечно братство равно издревле получай одном равно томик но месте. Мой старая песочница был единственным изо шести детей, кто такой родился таким. Пятно было большое, багровое. Он говорил, в чем дело? у него в-третьих око, которое ввек безграмотный спит да всё видит.

В детстве ваш покорнейший слуга сего недреманного ока ахти боялся. – Пирофилакс улыбнулся. – А у матери, также единственной меченой с семерых братьев равным образом сестер, пятнышко было решительно маленькое равным образом черное. Она шутила, почто ее кура клюнула. Я а уже в сопливом возрасте придумал, ась? меня коснулся огненным перстом архангел, затем чтоб автор всю долгоденствие служил священному огню. А ты? Какое обозначение ради особенный отметины придумал ты?

– Никакое. Я невыгодный придаю этому значения, – солгал Дамианос.

Во сне со Белой Девой, самом первом, симпатия обратила особенный лучезарный выражение глаз ему возьми чело, да возлюбленный понял: видишь дьявол некто носит держи себя данный знак. Чтобы Она могла его опознать.

– Пятно равным образом пятно, – пожал возлюбленный плечами.

– Нет, – из убеждением молвил отец. – В человеческой судьбе без труда эдак нуль отнюдь не бывает. Если ты – одинарный изо всех моих детей, кто именно унаследовал муж цвета кармина перст, на этом снедать какой-то смысл.

«Он уж говорил сие во истекший раз, – подумал Дамианос. – И на позапрошлый. И вовсе давно, во детстве. Про то, ась? по неизвестной причине лишь только автор этих строк одиночный родился вместе с кружком получи лбу. Будто хочет оставить для это, а видит меня – да хочешь не хочешь вспоминает. Хотя нужно ли удивляться, сколько спирт безграмотный помнит всякую ерунду?».

У отца была поразительная струнка слышать никак не произнесенные собеседником мысли. Ее-то некто в ту же минуту равным образом продемонстрировал:

– Погоди, ваш покорнейший слуга тебе всё сие поуже говорил кайфовый сезон нашей предыдущей встречи. Старею. Память слабеет…

Пирофилакс плачевно развел руками равным образом тогда а доказал, почто наговаривает для свою память:

– Когда наш брат виделись? Девятого мартуса пятнадцатого индикта?

– Точно так, отец, – благовейно склонил голову Дамианос.

Ничего родственного во этом обращении безвыгодный было. Все аминтесы называли пирофилакса «отцом» – на часть числе, говорят, да новые, купленные получи рынке. Скола была равно остается одной семьей.

– А пред тем наша сестра виделись… первого февраля тринадцатого года. До того, постой-ка… во квинтилисе восьмого года, двадцатого числа… – продолжил пирофилакс, щурясь для свет лампы.

Если б Дамианос приблизительно здорово его малограмотный знал, так вообразил бы, аюшки? преддверие встречей родоначальник заглянул во биографос да хочет изготовить впечатление. Но зафигом великому человеку щеголять пизда аминтесом второго разряда? Кириану нравится подвергать испытанию свою чудесно цепкую память, только лишь да всего. Сам Дамианос был в силах поименовать постоянно сии даты неграмотный задумываясь, минуя малейшей запинки. Каждая с тех встреч была вехой во его жизни. Станет вехой равно нынешняя, никаких сомнений.

Что-то на отце изменилось. Постарел? Да, да никак не только. Никогда загодя симпатия малограмотный вглядывался на моська одного с своих бесчисленных сыновей эдак пристально.

– Да, автор этих строк постарел, – ещё раз услышал дума Кириан. – Стал болтлив. Мне не терпится со тобой поговорить… И автор сих строк неотменно поговорим. Но сначала – что касается деле. Тебя ждет новое задание.

Дамианос поклонился. Разумеется, новое задание – что такое? а еще? Так происходило всегда: не терпящий отлагательства картель ко пирофилаксу, дальше отъезд. И момент бы уж. Надоело обретаться на Элизии.

Кириан посмотрел нате клепсидру.

– Пойдем. Через четвертина часа пишущий сии строки должны бытийствовать во Консисторионе.

Удивить Дамианоса было непросто, однако после этого дьявол вздрогнул. Потом решил, что такое? ослышался:

– В Консисторионе?

В тронном зале для того парадных аудиенций? Дамианос в жизни не в дальнейшем невыгодный бывал равным образом отнюдь не думал, в чем дело? попадет. Аминтесу сие малограмотный до чину, ага равным образом вообще – зачем?

– Базилевс примет лангобардских послов, а зараз в дальнейшем сего даст нам личную аудиенцию.

«Нам»? Но ни по отношению нежели хлеще Дамианос отбирать мнения неграмотный осмелился. Когда у пирофилакса делалось такое лицо, что сейчас, вопросов задавать малограмотный следовало.

…Через шумную пространство Августеон они шли пешком. Попросту, сторона что касается бок, якобы равно во самом деле благодетель вместе с сыном. Перед выходом Кириан облачился на лазоревый туника патриция, да поверху накинул благообразный малообразованный плащ, да шишка на ровном месте бери скромного старика неграмотный пялился. Чуть сзади, ровно самочки сообразно себе, прогулочной походкой следовали тандем «гибких».

Перед тем, в качестве кого влезть во величественные бронзовые врата дворцового ансамбля, пирофилакс скинул ватерпруф нате грабли подлетевшему телохранителю, равно гвардейцы-экскубиторы склонили сверкающие шлемы хуй монета медалью не без; изображением Неопалимой Купины – наслышан Оберегателя Огня. Один, звеня посеребренными доспехами, довел приглашенных сквозь патио накануне дверей первого с дворцов, Юстинианова, да передал бери хлеб-соль внутренней стражи, златолатных великанов-кубикулариев, возле со которыми Дамианос почувствовал себя карликом. Он насилу доставал сопровождающему макушкой впредь до плеча.

Прошли великолепной залой, павел которой был выложен разноцветным мрамором, а стены украшены мозаичными панно, живописующими великие победы империи.

На широкой аллее, идеже колонны со скульптурами стояли гуще, нежели деревья на лесу, пирофилакса приняли силенциарии, охранявшие священную особу базилевса. Эти были минус доспехов равным образом во мягких сапогах пурпурного императорского бархата – свершать какой-либо крик им строгий воспрещалось, да само их слово означало «тишайшие». Рядом не без; ними Дамианос неохотно стал направлять шаги получи цыпочках.

Но в момент больших церемоний равным образом силенциариям неграмотный позволялось пропитывать на Консисторион. У входа пирофилакса равно его спутника встретил улыбчивый, так безгласный евнух, жестом неописуемого изящества пригласил за мною из-за ним. Сразу было различимо юношу хорошего происхождения равным образом безупречного воспитания. Всякая родовитая семья, которую Бог наградил многочисленным мужским потомством, считала разумным оскопить одного изо мальчиков да не без; ранних полет пристроить ко двору. Настоящую большую карьеру близ императора могли произвести всего лишь кастраты, да на этом, сообразно словам пирофилакса, была особая, проверенная столетиями мудрость. По закону прислужник никак не был в состоянии поделаться венценосцем – а выходит быть, императору никак не приходилось опасаться, аюшки? кто-нибудь изо министров возмечтает усесться получи Порфирный Трон.

Ангельский малец поставил патриция у самой дальней колонны, приблизительно тихонько шепнул:

– Оставайтесь здесь. По окончании церемонии, господин, ваш покорный слуга проведу вы во Санкториум.

Санкториум, «Священный Дворец» – беспричинно назывались личные комната базилевса великой империи. Очень немногим с смертных доводилось зреть сей заповедный дворец собственными глазами. Неужто пирофилакс возьмет своего питомца да туда, во патронесса святых?

Они стояли сзади группы вот так штука одетых людей во коротких куртках, накось равным образом по диагонали расшитых золотом, во кожаных штанах, во высоких сапогах. Это непреложно равно было представительство лангобардов – варваров, утвердившихся возьми юге Италийского полуострова. Длиннобородые равным образом длинноволосые, неуклюжие, они нечто безнадежно обсуждали держи своем диком наречии, стараясь базарить потише, да их грубые голоса совершенно в одинаковой степени разносились около высокими сводами.

Нигде во мире отнюдь не было да никак не могло являться зала поразительней Консисториона. По сравнению из ним прошлый фаланстер Юстиниана казался жалкой лачугой. Весь пол, ото края до самого края, был устлан коврами тонкой персидской работы; стены облицованы листами чистого серебра; двери – резной слоновой костью.

С особенным чувством Дамианос рассматривал трон. На фоне багряной портьеры не без; огромным имперским орлом, вполне изо алмазов, место казалось ошеломляюще маленьким равным образом легким. Но всего только так, наверное, равным образом был способным смотреться базисная точка вселенной – крошечная точка, отонудуже изумительный постоянно стороны расходятся лучи просвещения, славы равно несгибаемый ромейской воли. Престол был темен равным образом тускл, зато всё окрест сияло равным образом сверкало: двушник золоченых льва объединение бокам, золоченое но древо со золочеными райскими птицами, высоко-высоко улучшенный соломенный купол.

Вперед вышел величественный церемониймейстер, втрое ударил посохом. По обе стороны трона возникли двое – одинокий полный, безбородый, важный, на малиновом одеянии; второстепенный щуплый, остробородый, на зеленой тунике младшего служителя.

– Логофет Аникий. Ведает иностранными делами, – бесшумно объяснил Кириан. – В зеленом – переводчик. Сейчас приготовься. Церемониймейстер подаст метка проскинезии – нужно короче создать три земных поклона. Ох, мои старые кости.

Взмах посоха – да послы со всей свитой, видимо проинструктированные заранее, бухнулись бери колени, а затем лбами на пол. То но проделал да Дамианос.

На третьем коленопреклонении (церемониймейстер отстукивал мора каждого) пришлось в серия стигм задержаться.

– Сейчас начнется представление. Специально с целью варваров, – хмыкнул пирофилакс, упираясь лбом во ковер. – Смотри равно наслаждайся.

Наконец дозволяется было подняться.

По залу прокатился дых изумления.

На троне сидел император. Взяться ему было неоткуда. Дойти через дверей симпатия бы никак не успел, хоть неравно бы несся подпрыгивая (Дамианос вскорости упрекнул себя следовать эту непочтительную мысль). И всё но сидел, величественный, во беспритязательный бело-пурпурной мантии, равно неподвижный, в духе статуя. Древний апогей неярко поблескивал старинным золотом да огромными рубинами. В курильницах – также якобы самовластно собой – закурился фимиам. До престола было через силу далеко, с тем Дамианос был в состоянии заметить рыло базилевса, же оно источало духовный свет.

– Не благоговей, – прошептал Кириан. – Это луч, пересланный особой системой зеркал. А появился монарх по вине портьеры, на срок ты да я подпирали лбами пол. Августос издавна после прятался.

Пирофилаксу, кажется, было скучно. Он масса в один из дней присутствовал нате церемонии приема послов равным образом теперь, в надежде заполнить время, доброхотно объяснял спутнику происходящее.

Посольство, оказывается, было с архонта Беневентского – выпрашивать заступничества наперекор арабов. Князь нынешний являлся вассалом императора франков, но помощи ото своего сюзерена невыгодный получил равным образом решил обратиться со просьбой Константинополю.

– А помощи через франков правитель Беневентский далеко не получил, благодаря тому что что-нибудь сам по части себе изо твоих братьев перехватил гонцов, – приятно присовокупил Кириан. – В результате у нас появился надежда возвернуть себя солидный ломоть Италии.

Переговоры происходили странно.

Старший с послов, кланяясь равным образом поминутно прижимая цыпки для груди, говорил как бы сверху своей тарабарщине – равно следом ждал, временно драгоман пошепчет базилевсу. Отвечал, однако, неграмотный император, сохранявший полную неподвижность, а хранитель Аникий.

– Император отнюдь не размыкает уст предварительно варварами, – пояснил пирофилакс. – Церемониал воспрещает. Но всё заметано заранее… Ага, рукоделие изволь ко концу. Сейчас увидишь во-вторых махинация представления. Им развлекают лишь только тех, бери кого нужно произвести на свет сильное впечатление.

Золотые львы против всякого чаяния ударили хвостами касательно землю. Металлические перо бери деревьях расправили плоскости да запели райскими голосами.

Лангобарды на ужасе попятились. Даже Дамианос ото неожиданности вздрогнул подина шушукающий хохот Кириана.

– Эффектнее всего делов заключительный аккорд аудиенции. Смотри.

О, чудо! Трон начал неспешно взлетать надо пьедесталом. Длинный парчевый полог, прикрывающий подножье, растягивался всё больше. Луч, озаряющий харя базилевса, засиял ярче.

– Подъемник? – догадался Дамианос.

– Конструкции великого Льва Математика, – подтвердил пирофилакс.

Церемониймейстер замахал посохом. Потрясенные варвары попятились для выходу. Торжественный получение закончился.

Неслышно подпорхнул евнух-сопровождающий, поманил на боковую дверь.

– Развлечения закончились. Теперь дело, – неслышно равно весть действительно молвил Кириан.

Пришлось до второго пришествия дожидаться на незначительный приемной Священного Дворца, которая за Консисториона выглядела примерно спартанской: мраморные стены со драпировками, скульптуры во нишах правда маленький, ласково шумящий фонтан.

Не обращая внимания держи пажа, мнимый его туточки равно никак не было, пирофилакс сказал своим обычным голосом:

– Эта встреча получай ковре неофициальная, без всяких церемоний, благодаря тому брякаться держи павел далеко не нужно. Встань по левую сторону равно символически сзади. Если августос тебя в рассуждении чем-то спросит… Впрочем, лично сообразишь, наравне отвечать. Да спирт равно далеко не спросит.

На розовом лице евнуха отразилось страдание. Очевидно, не без; его точки зрения базарить насчёт государе таково небрежным тоном было кощунством. А Дамианос ощутил подъем гордости после отца: видишь некто какой, всё ему нипочем. Интересно, в духе Кириан склифосовский разговаривать – мурашки по коже ползают вымолвить – вместе с императором?

…Оказалось, что такое? определённо этак же, на правах всегда: ясно, афористично равным образом по мнению существу.

– В септембере моя персона докладывал ее величеству, а симпатия безоговорочно сообщила вашему величеству, в чем дело? получай морские ворота Керкинтий, какой находится во феме Климатов, пытался свершить пиратское наступление единовластно изо тавроскифских вождей до имени Воислав… – так, не принимая во внимание вступлений да ритуальных славословий, начал свою голос пирофилакс.

Императорский таблинум был просторен да светел, а также прост, что равным образом приемная. Вдоль стен белели мраморные бюсты великих базилевсов – сим праздничность исчерпывалась.

Стоя недвижной беззвучной тенью ради пирофилаксом, Дамианос отнюдь не сводил зенки от того, кто именно был вознесен надо всеми смертными, эдак аюшки? перед этим лишь Господь Бог да Его ангелы. Базилевс – непревзойденный смертный, для кому обращаются нет слов множественном числе: неграмотный «ты», а «вы», понеже недалеко вместе с ним, Своим наместником сверху земле, век незримо присутствует Иисус.

Государь, каковой издали, кайфовый момент приема послов, представлялся существом неземным, почитай бесплотным, рядом оказался пухлым полуюношей-полуподростком вместе с бледным, одутловатым на лицо равным образом тусклым взглядом. Одет спирт был на покойник хламида из пурпурной каймой, из-под бархатной шапочки свисали жидкие рыжеватые волосы. Хороши были, пожалуй, токмо прямая, горделивая манера держаться несомненно такого склада но принужденно непреклонный излучина головы, лже- приколоченной для шее.

Император сидел ради столом, соответственно обоим торцам которого скрипели стилусами двушничек писца, со поразительной скоростью регистрируя каждое произнесенное слово. Еще безраздельно стольник (его лица было примерно безвыгодный поди после высокой спинкой кресла) стоял паровозиком государя. То был мистик, интимный референт его величества.

Он нечто шепнул. Базилевс чуть наклонил голову.

– Продолжай, господин, – неграмотный сказал, а можно подумать бы пропел мистик.

– Пиратский приступ был организован моим аминтесом. Вашему величеству известна тактика, которой Скола придерживается, контролируя народы, состоящие с хищных, а разрозненных племен. Все они во поисках добычи норовят беда сверху наши окраины. Чем отражаться ото каждого сообразно отдельности, ты да я общепринято помогаем самому активному изо князьков укрепиться, подавив равно поглотив соседей, а по времени выманиваем его на удобное нам простор да уничтожаем. В результате кантабрия получает ряд планирование спокойной жизни – предварительно тех пор, ноне у варваров малограмотный появится новоизобретённый агрессивный вождь. Вы, государь, всё это, конечно, знаете…

Снова духовидец нечто шепнул сверху локатор императору. Болезненный молодой человек кивнул.

– Именно приблизительно поступил свой агент. Сначала помог Воиславу пленить соседние племена. Потом гребень собрался на экспедиция получи и распишись Керкинтий – совершенно скифы, малость усилившись, мечтают обократь который изо наших таврических городов. Агент привел варваров во условленное место, идеже нераздельно доблестный дромон сжег всю вражескую флотилию. Доход через продажи пленных – сильнее двухсот либр золотом – поступил на казну…

У одного с писцов кончилась табличка, равным образом Кириан подождал, сей поры прислуга возьмет другую.

– Операцию осуществил сам в соответствии с себе с моих лучших людей, протоаминтес Дамианос Лекас.

Не оборачиваясь, Кириан показал нате Дамианоса, который-нибудь через неожиданности неграмотный разом догадался поклониться. Базилевс скользнул объединение нему вялым, лишенным выражения взглядом.

Дамианос инда растерялся, ась? из ним с в жизнь не безвыгодный случалось. Протоаминтес? Это высшее звание, какого может добиться высмотрщик Сколы. Еще поразительней было припутывание фамилии. Официально всех аминтесов называли токмо по мнению имени. Фамилию был в силах быть беременным всего лишь праведный отросток родовитого семейства, а пирофилакс женат отнюдь не был равно семьи малограмотный имел.

Впрочем, прыжок вследствие двум чина равно почетное сиятельство внушительный важности отнюдь не имели. В далеком краю, присутствие исполнении задания, полностью весь равно, очищать у тебя семейство или — или пропал равным образом какого твоя милость ранга. Трудности да опасности те но самые. У протоаминтеса заработок хоть сколько-нибудь далеко не троекратно больше, а Дамианосу основательно хватало равным образом нынешнего. За полгода симпатия неграмотный потратил равно десятой части денег, накопившихся получай личном счете.

Самое радостное было никак не это, а то, что такое? Кириан сказал: «один с моих лучших людей».

Шепот секретаря. Император благосклонно кивнул – ныне уж собственной персоной Дамианосу, так взгляда на его сторону никак не обратил, кажется неграмотный счел достойным повторной чести.

– Однако мирной передышки получи нашем северном рубеже никак не получилось, – продолжил Кириан. – На лесных да степных равнинах Тавроскифии кое-что меняется. Там увеличилось население, по речного торгового пути возникают равным образом разрастаются городки. Этот народ, перед исчезнувший в соответствии с лесам, кажется, достиг стадии, в которой спайка становится неизбежным. Мы неграмотный успеваем отделаться с одного царька, вроде незамедлительно появляется другой. Власть, во вкусе природа, безвыгодный терпит пустоты, государь. На реке Днепр набирает силу небывалый вождь. Его зовут Кый, некто кондотьер полян, самого крупного тавроскифского племени. За зиму сей раджа прибрал ко рукам всегда владенья погибшего Воислава равным образом продолжает уменьшать свое влияние. Ситуация горазд опасной, коли автор неграмотный возьмем ее около контроль. Протоаминтес славно знает лесной обрез да может дать ответ в любые вопросы вашего величества…

Дамианос капельку встревожился. Он малость знал по части полянском князе Кые, заклятом враге Воислава, только малограмотный сверх меры много, равным образом в жизни не невыгодный бывал получи реке Данапр, которую Кириан по-старинному назвал «Борисфеном».

Однако вопросов далеко не последовало. Император смотрел по прямой пизда из себя сонным взглядом. Раздался приглушенный звук. Неужели всевеличайший икнул? Возможно ли?

– Хорошо, – сказал пирофилакс, крошку подождав. – Я представлю на канцелярию вашего величества имеющиеся разъяснение на письменном виде. Однако на своя рука не без; вышеизложенным у Сколы аминтесов вкушать ходатайство, которое автор этих строк прошу вы заслушать объединение потенциал незамедлительно. Мы добро пожаловать перетаранить тавроскифское курс изо третьей категории умереть и безвыгодный встать вторую.

А чисто сие было важно. Дамианос встрепенулся. Все окружающие империю страны равным образом племена были разделены согласно степени важности. К первой относились арабы, франки равным образом дунайские болгары. Ко второй – народы поменьше опасные: ослабевшие хазары, дальние (то вкушать итильские) булгары, ближние далматинские славяне, италийские лангобарды да многие другие. Славяне северные вечно считались проблемой небольшой, ибо обитали в отдалении с рубежей империи равно про набегов отроду неграмотный собирались шайками паче тысячи копий. Потому да субсидирование севернославянского направления было зверски скромным. Перевод в вторую категорию открыл бы совсем некоторые люди возможности.

Всевеличайший в коренной раз позволил почуять родной голос – высокий равно на так а пора не без; хрипотцой:

– Нам надоели болгары, пирофилакс. Когда они перестанут нам докучать?

– Боюсь, нескоро, ваше величество. Совет стратегов пришел для выводу, что-нибудь насильственно оружия вместе с сим варварским царством наш брат никак не справимся. Если врага безвыгодный как видим уничтожить, его нужно приручить. В Болгарию отправятся наши проповедники равным образом купцы. Первые будут раздвигать Христову веру, вторые – приваживать верхушку ко греческим обычаям. Когда варвары начнут верить, наравне мы, бросить взгляд возьми мир, в духе мы, когда-никогда они обзаведутся теми а привычками, они станут воском на наших руках. Но сие разработка нате долгие десятилетия. Нужно перетерпеть терпения, после этого олигодон ничто невыгодный поделаешь. Однако тавроскифскую проблему не запрещается допустить относительно небольшими усилиями – разве отнюдь не вносить болезни сформироваться да удаться во опасном направлении. Потому Скола да выступила не без; ходатайством.

Император послушал мистика. Покивал.

– Твое предстательство хорэ рассмотрено лишенный чего отлагательства.

– Благодарю, ваше величество. Протоаминтес Дамианос Лекас отправится нате Борисфен, по образу лишь довольно снабжен во всех отношениях необходимым.

Медленно, можно представить нехотя, базилевс посмотрел для Дамианоса. Губы сколько-нибудь раздвинулись на милостивой улыбке.

– Отправляйся во маршрут да сделай, что-нибудь должно. Будешь вознагражден.

Дамианос прижал ладоша для грудь да поклонился. Он сделано думал далеко не об императоре, а в рассуждении новом задании.

– Ты сказал всё, пирофилакс?

– Да, ваше величество. Прошу едва добавить для протоколу аудиенции пока что гляди данный документ.

Кириан достал с разрезного рукава пергаменный свиток.

– Быть сообразно сему. Мы закончили?

Вопрос был обращен ко мистику и, по образу показалось Дамианосу, прозвучал жалобно.

Пока шли наоборот ко Бронзовым воротам – вследствие аллею колонн, вследствие валгалла Юстиниана – молчали, благодаря тому что ась? рядом, сменяясь, всё времена были сопровождающие. Но нате площади, накрытой гигантской сенью Софийского собора, Дамианос покосился сверху отца да понял: днесь можно.

Пирофилакс, принимая ото телохранителя особенный стритовый плащ, да непосредственно сказал:

– Вопросы?

– Можно никак не объединение заданию?

С заданием на общем равным образом целом было понятно, а подробности изложит протоканцелярий Агриппа.

– Можно.

– Почему автор сих строк ходили ко императору, а не…

Кириан кашлянул, равным образом Дамианос заткнулся, сообразив, в чем дело? посреди толпы, идеже по-китайски который крутится равным образом подслушивает, в отношении таких вещах паче никак не говорить.

Он хотел спросить, благодаря тому до секретному делу они ходили ко императору, а малограмотный ко вдовствующей императрице. Ведь всегда знают, ась? пустобородый базилевс едва исполняет церемониальные обязанности, а державой правит его мать, армяночка Феодора. Она обладает главным качеством хорошего монарха – умеет прибрать толковых помощников равным образом позднее неграмотный мешает им работать. При Феодоре сила крепнет равным образом развивается. И главные актив императрицы – хоть невыгодный военные победы надо арабами да болгарами, а дипломатические союзы равно наполненная казна.

В пустом переулке пирофилакс показал жестом: «теперь можешь продолжить».

– Императрица мудра равно привыкла вслушиваться твоего совета, отец. Все сие знают, – бесшумно сказал Дамианос. – Почему но автор сих строк пошлепали для августосу Михаилу? Он показался мне…

И вторично Кириан кашлянул, ежели и вдобавок «гибких» возле ни одной души неграмотный было.

– Поговорим во библиотеке.

Только дома, вслед за кучно закрытыми дверями, батя заговорил откровенно. Он отличный понял недопроизнесенное.

– Да, Михайлушка глуп равным образом слаб. К тому но на шестнадцать планирование симпатия ранее полный пьяница. Сразу за приема послов успел налакаться. Умные народ советовали императрице тихо опоить такого негодного наследника. Но Федорка мягкосердечна. Это означает, зачем Миша отберет у нее власть. Не сам, конечно. В таком деле помощники постоянно найдутся. И произойдет это, за всей видимости, скоро. Вокруг Михаила зреет заговор.

– Ты в такой мере умиротворенно об этом говоришь, отец? И хоть безвыгодный попытаешься спасти императрицу?

– Скола аминтесов отнюдь не вмешивается закачаешься внутренние обстановка империи. Ты качественно сие знаешь, – чинно молвил пирофилакс. – Все сие знают. Мы далеко не шпионим следовать своими, малограмотный суем носишко на то, что такое? нас никак не касается. Мы защищаем отечество. Именно отчего из нами ни в жизнь околесица никак не случится. Мы полезны руководство да безопасны чтобы нее. Другие секретные службы ловчат, интригуют, берут мзду, устраивают провокации. Ни одной изо них вышел доверия. А нам – есть. И круглым счетом должен удерживаться впредь.

Вопрос, кажется, был больным. Невмешательство на политику давалось Оберегателю Огня непросто.

– Пойми, – сказал он, глядючи на бельма сыну. – Императоры бывают сильными равным образом слабыми, великими равно ничтожными, удачливыми равно злосчастными. Личные качества правителя имеют значение, только неграмотный меняют сути. Империя – сие никак не император. Это великая образ равным образом великая призрак касательно гармонии для земле. Это самая прочная геометрическая фигура – пирамида. Однажды весь эйкумена способен единой Империей, хорошенького понемножку стать на колени единой воле равным образом единому закону. И тут-то для земле установится царство, подобное небесному. Если мы, ромеи, отнюдь не справимся со своей миссией, середка всемирный воли переместится во другое место – ко арабам, латинянам, болгарам или, может быть, для какому-то новому народу. Но сокровенный полымя невыгодный погаснет никогда. Мир стремится стоить единым – равным образом один раз станет. Наше кафедра создано, так чтобы дрожать таковой святой свет равно печаловаться в отношении том, ради спирт малограмотный покинул Константинополь, на правах на свое пора некто покинул спускаться Рим. Второй вечный город поставлен здесь, получай берегу Пропонтиды, да третьего Рима взору неграмотный должно. Теперь твоя милость понимаешь, вследствие чего моя занятие называется «Оберегатель огня»? И вследствие чего ваш покорнейший слуга считаю недостаток для своем лбу вслед за этим огненного перста? Когда-то автор самопроизвольно решил, в чем дело? сие помета моей судьбы. Люди делятся возьми обычных – да для тех, кто такой возлагает получи и распишись себя обременение особенной судьбы. Достаточно уходить сие да после неграмотный отказываться с своего решения…

Никогда пока что Кириан неграмотный разговаривал приближенно со Дамианосом, одним с бесчисленных своих сыновей. «Почему? Зачем?» – политично взглянул некто нате отца.

И в главнейший раз пирофилакс отнюдь не угадал ходьба его мыслей. Во всяком случае, в такой мере могло прорасти на первую минуту.

– Ты безграмотный можешь понять, к чему автор этих строк взял получи аудиенцию тебя, даже если был в состоянии бы направиться один?

Дамианос наклонил голову. Что ж, сие было бы следующим вопросом.

– Во-первых, чтоб никак не подтверждать соль задания дважды. Ты знаешь, автор сего неграмотный люблю…

Сын кивнул.

– Во-вторых, автор этих строк хотел, воеже во протоколе было записано: «Приходили пирофилакс Кириан Лекас равным образом протоаминтес Дамианос Лекас».

Этого Дамианос неграмотный понял да несильно приподнял брови. Кириан поднял ладонь: неграмотный перебивай.

– И третье… Я подал петицию, идеже прошу подсчитывать тебя моим законным сыном, наследником да преемником. Базилевс потребно был заметить тебя собственными глазами. Когда твоя милость вернешься от задания, спирт склифосовский самодержцем-автократором. Пусть считает тебя своим человеком, сие важно. Что твоя милость морщишь собственный чубарый лоб? – незначительно улыбнулся пирофилакс равно вновь посерьезнел. – Да. Когда твоя милость вернешься вместе с севера… ежели твоя милость вернешься… равно коли пишущий эти строки буду жив… Я начну готовиться тебя для управлению Сколой. Тебя равно как обжег перстом архангел. Это пометка твоей судьбы.

Дамианос сглотнул. Он равно ущипнул бы себя, дай тебе проверить, безвыгодный спит ли, да сие было бы глупо.

Конечно, отнюдь не спит. Теперь всё разъяснилось. И оказалось, что-то благодетель все ж таки безошибочно угадал неопределенный вопрос. Ответ нате него, из чего явствует быть, чисто какой…

Удивление было безмерным. У пирофилакса имелись сыновья старше, а севернославянское направление, инда буде ему присвоят вторую категорию, постоянно эквивалентно останется захолустным. Конечно, Дамианос был ошеломлен. Но никак не обрадован.

«А Геката?» – вишь первое, ась? подумалось. Если покинуть опасную службу аминтеса равно совсем водвориться во константинопольском официуме, то, что такое? доброго, проживешь получай свете предварительно семидесяти лет, в качестве кого пирофилакс. Будет ли столько терпеть Белая Дева? Обрадуется ли, когда-никогда дьявол явится ко ней сморщенным, беззубым стариком? Сейчас на жизни принимать стержень, ключ бесстрашия равно внутренней силы: нежели рискованней дело, тем ближе долгожданная награда. Дамианос неуязвим да непобедим, дьявол во любом случае на выигрыше. И коли уцелеет, восторжествовав надо трудностями. И – тем более – коли погибнет.

Наблюдая из-за сыном, Кириан прищурился.

– В тебе очищать какая-то странность. Это может бытийствовать в качестве кого весть хорошо, что-то около да беда плохо. Ты сам-то знаешь, зачем сие вслед за странность?

– Нет, – ответил Дамианос. Его лик из чего явствует непроницаемым.

– Не хочешь, далеко не рассказывай… – Пирофилакс изнеможденно потер веки. – Дальше тобой довольно делать Агриппа. До твоего отъезда я ранее безграмотный увидимся.

Он махнул рукой на направлении двери.

– Ступай. Мне нужно вернуться ко запискам об Университете.

Дамианос поклонился, сделай так для выходу.

– Погоди…

Отец шел ради ним следом.

Невероятно: поднял руку, положил Дамианосу для плечо. Поистине нынче был число чудес.

– Сделай, что-нибудь нужно, равно побыстрее возвращайся. Я души старею, а ми нужно многому тебя научить.

Опустив голову, Дамианос покосился возьми руку отца. Сухие узловатые сосиски несколько подрагивали.

Мелькнуло: «Мы вяще в жизни не безвыгодный увидимся».

Он тряхнул головой. В предчувствия верят лишь только бабье да глупцы.

Спутники равным образом спутницы

Разница в обществе следующий равно третьей категориями была вроде в лоне небом да землей. Никогда уже Дамианоса малограмотный снаряжали на стезя где-то основательно. В прежние разы аминтеса переправляли путем лавина со случайной оказией равным образом из минимальными затратами, всякий раз одного. Теперь но спирт получил на свое приказ двадцативесельный корабль, -два которого состоял возьми негласной службе на Сколе. Корабль был безграмотный боевой – торговый, равным образом самопроизвольно Дамианос считался купцом, готовящимся сделать кругосветка сообразно обычному северному пути, которым вещи шли с империи поначалу на-гора по мнению полноводным рекам Скифского моря, после книзу сообразно худосочным рекам моря Сарматского, ниже около всей Европы спускались ко Геракловым столбам равно вследствие Средиземное много возвращались на Константинополь. По дороге меняли греческие товары – ткани, украшения, сухие фрукты, вина – получи и распишись драгоценные славянские мягкая рухлядь да церезин ради свечей, возьми крепкое германское железо, получай франкскую пряжу, в тонкорунную британскую шерсть, получай прекрасных иберийских рабынь равно ученых еврейских рабов. Торговали равно на пути, до порядочно раз в год по обещанию нагружая равным образом опорожняя трюмы. Кто с успехом завершал путешествие, занимавшее годок либо два, возвращался до дому не без; прибылью на пятьсот процентов. Во сезон войн со арабами (то лакомиться в настоящее время около всегда) круговое локомоция округ континента становилось невозможным – равным образом в таком разе корабли поворачивали изо франкских краев обратно, обходясь безо иберийского живого товара. Рабы со славянских рынков, крепкие да выносливые, в свою очередь были на цене.

Подготовка заняла три недели. Пришлось ждать, временно соберется большенный караван. В одиночку бери полуночь был способным бы выйти только лишь тот, кому отнюдь не терпится сказать прости от имуществом равным образом жизнью. На диком Данапре, так точно равным образом дальше, изумительный многих местах, купцов подстерегало вагон опасностей. Пятьсот процентов прибыли по дешёвый цене неграмотный достаются.

Дамианос отнюдь не собирался отрываться около Европы. Его план был бог не обидел короче. Согласно разработанному во секретоне плану, ловкий византийский коммерсант долженствует был остаться на Кыевом городе, распахнуть после этого торгашеский двор. Для разрешения нужно поднести тамошнему царьку богатое подношение, ей-ей такое, в надежде Кый никак не только лишь обрадовался дару, хотя да приблизил для себя дарителя. Трудно? Только малограмотный ради специалистов Сколы. Наука внедрения аминтеса вместе с учетом местных условий равно параметров задания была подробно проработана. Если готовилась поход до первой, самой высокой категории, чтобы прикрытия могли отправить все представительство тож пусть даже сформировать армейскую операцию.

С Дамианосом поступили проще. Протоканцелярий Агриппа прислал во пристань Феодосия, для вертолетоносец «Святой Фока», идеже пока что жил аминтес, охотничьего леопарда – желтого равно пятнистого аравийского барса. Псов верно соколов ныне держат инда третьеразрядные государи, словно полудиких германских герцогов. Но муштровать барсов умеют всего-навсего императорские звероловы. Полянский управитель приходится подступить на умиление ото такого подарка.

Что ж, оставалось всего лишь быть без души изобретательностью сотрудников пирофилакса.

Обхождению из барсом предстояло до этот поры обучиться, нежели Дамианос от удовольствием равно занялся.

Огромную кошку звали Гера, равным образом капризностью нрава симпатия далеко не уступала ревнивой супруге Зевса. Попав в зашвартованный корабль, идеже всё было неведомо равно непривычно, а гондек скрипела равно покачивалась, леопардиха первым делом разодрала прежде прах руку матроса, попытавшегося потрепать ее объединение загривку. Пристегнутая друг за другом для мачте, скалила страшные клыки, рычала, лупила упругим хвостом за доскам.

Дамианос велел кончить зверя во покое. Долго, неграмотный не в экий мере часа без труда наблюдал.

Барсиха малограмотный успокаивалась, всё металась округ мачты – сей поры безграмотный намотала вереница так, в чем дело? едва-едва могла пошевелиться, притянутая для столбу следовать шею.

Тогда некто подошел, заглянул во неистовые желтые глаза. Сдавленный хрип. Быстрый мах когтистой лапы.

Агриппа сказал, что такое? кисонька слушается всего лишь своего хозяина, императорского ловчего. Больше ноль без палочки пригрести для ней малограмотный смеет.

Приручать самок – Дамианос знал – труднее, нежели самцов. Самцу просто-напросто демонстрируешь, что-то твоя милость сильнее, равным образом симпатия признает иерархию.

С самкой нужно, дабы симпатия тебя полюбила.

Поднес для пасти, насадив держи короткое копье, кусочек сырого мяса. Не взяла.

Достал ничтожный часть шлифованного стекла во медной трубочке, от через которого не запрещается воззриться на почтительное расстояние (приспособление изо секретного арсенала аминтесов). Повертел этак да этак, чтоб разбежались солнечные зайчики равным образом радужные искры.

Леопардиха замерла, уставилась нате чудо.

Любопытная, любит яркое. Что ж. Женщина равно как женщина.

Правила таковы: спокойная уверенность, никаких проявлений страха да враждебности. Полная естественность.

Поигрывая сверкающей штучкой, Дамианос подошел вплотную. Зверюга покосилась сверху него равным образом опять стала взирать получай оптикон.

Подождав стигму-другую, Дамианос приступил для дрессировке, которая во данном случае вничью отнюдь не отличалась ото обычного ритуала ухаживания. Показал незащищенную руку. Медленно взял пушистое ухо. Стал почесывать.

Мурлыкнула.

Тогда дал кусочек сладкой смолы. Взяла. Задвигала челюстями. Пока жует – безграмотный цапнет.

Настало минута чесать проволочной щеткой.

Вскоре желто-пятнистая тварь, отстегнутая из цепи, лежала да урчала, жмурясь ото удовольствия. Потом перевернулась сверху спину равно подставила белое ливер от розовой проплешиной на паху.

Вот да всё. Можно стать работу. Теперь возлюбленная исполнит всякую команду, которую поймет. А по части всему видно, почто девча симпатия умная.

…Подготовка – шаг ответственный. Всякая глупость имеет значение. Если почему-то малограмотный учел либо — либо самую малость забыл, далее далеко не исправишь.

Это были превосходные три недели. Ни минуты дьявол безграмотный сидел безо дела. По мало-мальски часов на число возился не без; Герой. Раза двушничек сходил от ней вслед за град нате охоту – погоняли на холмах косуль.

Собрал походную аптеку. Тщательно подготовил штуцер равно присланные Агриппой инструменты. Самыми ценными с них были автоматоны, другим образом называемые трипокефалами, ведь принимать «дыроголовыми» – в свою очередь инструменты, исключительно живые. Вернее, полуживые.

Этих особенных рабов умели подготовлять лишь во Сколе. Секрет охранялся едва беспричинно а строго, в духе об этом знает одна грудь да подоплека сифонофора – корабельного огнемета, из через которого единовластно дромон несложно уничтожил всю флотилию Воислава. Но производством сифонофоров занималось одно ведомство, изготовлением горючей смеси другое, а подготовкой прислуги третье, да совсем военной тайной никак не владел никто, даже если самовольно базилевс. Автоматонов но изобрел пирофилакс равно огульно мудреный ход их обработки держал на своей многоумной голове.

Кандидатов отбирали с числа тяжких преступников, осужденных держи жестокую казнь. Предлагали выбор: лютая последний вздох другими словами операция. Без согласия пирофилакс людей автоматонами неграмотный делал, сие противоречило его этосу.

Согласившемуся пробивали на особых точках черепа двум дырки да каким-то секретным способом прижигали участки мозга. Четверо с пяти прооперированных умирали иначе впадали во паралич. Но произвольный пятый выживал равно превращался во ходячую машину, лишенную собственной воли. Автоматон безвыгодный обладал чувствами. Мыслить невыгодный умел. Не ведал ни боли, ни усталости, ни страха. Если никак не наделить еды равным образом питья – отнюдь не попросит. Дыроголовые по отношению ко всему безграмотный умели говорить. Но простые команды, особенно разве спародировать в двойном размере не ведь — не то трижды, понимали. И выполняли пусть даже ценой собственной жизни.

Трипокефалов использовали чтобы несложных, же отчаянно опасных другими словами ни капельки самоубийственных заданий, возьми которые ни из-за зачем безграмотный согласился бы личность из разумом. Например, когда требовалось прикончить вражеского вождя, окруженного хорошей охраной. Автоматон шел напрямик да совершал порученное, а буде бывал схвачен, ведь неустрашимо выносил любые пытки. Можно было далеко не опасаться, что-нибудь каменная баба выдаст пославшего.

Своих двух дурней – огромных, полусонных – Дамианос прозвал Гогом равным образом Магогом. Днем да ночью, коли малограмотный поступало приказов, они сидели для корточках у борта, свесив головы – на каждой двум серебряные пробки держи месте пробоев. Спать невыгодный спали, им сие было безвыгодный нужно. Еще одно полезное предназначение автоматона: нести охрану дремота хозяина. Более надежных часовых держи свете малограмотный существовало. Чтобы твой трипокефал воспринимал приказ, нужно стащить ему особенным образом – чтобы каждого автоматона по-своему. Почему страшилище откликался возьми единолично посвист, хотя далеко не откликался сверху другой – загадка. Тайной этой равно как владел всего лишь самопроизвольно Кириан, а Дамианосу пришлось без затей научиться, что порождать для действию Гога равным образом как – Магога.

Занятый всеми этими хлопотами, симпатия велел себя никак не вознамериваться что до том, что такое? склифосовский затем возвращения из севера. Преемник пирофилакса? Длинная жизнь? Тихая старость? А мрак пусть себя на здоровье подождет?

Там полноте видно. Скоро представится бездна возможностей завести печки-лавочки из Белой Девой. Нет, мошенничать, наперекор подставляясь подина удар, он, конечно, отнюдь не станет. Но издревле не грех предоставить себя задачу, которая повысит перевес получай долгожданную встречу. Потом снова. И снова. Пока в конце концов неграмотный окажешься согласно ту сторону сна.

Посулили Дамианосу да единаче кое-что, черт знает что контия далеко не небывалое: второго аминтеса во помощники. Он, поперек обыкновению, пусть даже разволновался. Привык заниматься на одиночестве, да дума в отношении том, что такое? допускается уйти для задача глаз держи глаз из согласно правилам приближенно но подготовленным товарищем показалась невообразимой роскошью.

Он знал единаче двух полубратьев-славян. У одного матерь была хорватка, у другого дулебка. Языки сии капелька отличались с северных наречий, хотя различия отнюдь не мешали пониманию.

– Не оный да неграмотный другой, – ответил протоканцелярий. – Второй аминтес никак не славянской крови.

– Зачем а симпатия ми тогда?

– Увидишь – поймешь, – отрезал черствый Агриппа.

Дамианос впоследствии приставал для нему любой день: идеже помощник? Надо чай даже сколько-то порекомендовать его языку, загнать относительно свычаи и обычаи варваров, предуведомить ото опасных ошибок.

Начальник канцелярии поначалу говорил: успеется. Ближе ко отплытию стал говорить: научишь до пути, мостовая длинная.

Потом Дамианос перестал равным образом спрашивать. Решил, в чем дело? наказ в отношении помощнике отменен.

Оказалось, нет.

В табель отплытия, 0 мая, Дамианос прогуливался по части палубе равным образом ждал, нет-нет да и отдадут концы. «Святой Фока» был самым последним с двенадцати судов. Передние сделано скрылись из-за длинным дугообразным волноломом, а караван каравана всё до этих пор томился у причала. Капитан сказал: раньше, нежели помощью тридцать минут неграмотный отчалим.

Гребцы дремали у весел, матросы торчали получи и распишись палубе, перекрикиваясь из оставшимися для берегу подружками. Барсиха нервничала, чуя, ась? грядут какие-то перемены, жалась ко ноге Дамианоса, равным образом некто успокаивающе покручивал ей ухо.

Вообще-то Агриппа обещал придвинуться распроститься равно изобразить последние инструкции, но, видно, никаких новых указаний далеко не появилось, а сентиментальностью бумажный бездушный сроду отнюдь не отличался.

Вдруг некто изо матросов зычно сказал:

– Ого, во сие краля! Хочешь такую, Лупус?

Другие увлеченно столпились у борта.

– Позовите господина Дамианоса! – послышался знающий надтронутый голос.

Явился все-таки.

Пристегнув Геру ко мачте, Дамианос спустился до трапу.

Агриппа стоял около не без; поставленным сверху землю паланкином. Внутри, потягиваясь, сидела женщина – сверху нее-то равно пялились матросы.

Женщина да ваша правда была необычная. Мелко вьющиеся, предлогом вскипевшие черным облаком волосы; золотисто-коричневая кожа; тонкий, крохотку подогнутый что на витрине со педантично вырезанными ноздрями; сочные алые губы – равно большущие глаза, которые поблизости оказались синими да дерзкими. Полукровка вместе с эфиопской кровью, определил Дамианос, снова ни что до нежели безвыгодный догадавшись.

– Новые инструкции через пирофилакса? – спросил он. – Давай, судно вот поэтому и оно отойдет.

– Инструкций нет, – ответил Агриппа. – И повелитель нисколько тебе малограмотный передавал. Разве несколько осталось неясно?

– Зачем а твоя милость приехал? Обнять меня нате прощанье? – съязвил Дамианос, на глубине души как-никак ожидавший какого-то прощального послания ото отца, однова стрела-змея оный произвел его во законные сыновья.

– Я привез обещанного аминтеса. Имя – Гелия.

В первоначальный секунда Дамианос лишь только разинул рот. Уставился возьми африканку. Она от любопытством и, вроде показалось, с высоты своего величия оглядывала его вместе с головы прежде ног.

– Зачем ми женщина? – возмутился Дамианос. – Да покамест черная! Что моя персона из ней долженствует делать?

– Подарить тавроскифскому архонту.

– Но интересах сего у меня вкушать барс!

Агриппа стоически объяснил:

– Барса посадят во клетку. А хорошуха хорош раздроблять от архонтом ложе. От барса твоя милость сносно полезного безвыгодный узнаешь. Гелия но склифосовский твоими глазами равным образом ушами.

– Никакой славянин, тем паче нойон малограмотный польстится возьми такую худобу! – фыркнул Дамианос. – У них абсолютно некоторый представления относительно красоте! Идея, может быть, равно неплоха, только нужно было задать вопрос мои мнения – моя особа бы выбрал женщину получше.

Эфиопка лихо сверкнула глазами – до слова леопардиха, все еще ее безграмотный приручили.

– Мы малограмотный будем спорить, – скучливо сказал протоканцелярий. – Таков повеление пирофилакса. Передать ему, зачем твоя милость отказался выполнять?

После сего оставалось просто-напросто сказать зубами.

– Мятеж подавлен? – мягким, хрипловатым голосом протянуло темнокожее создание. – Я могу спускаться? – Грациозным движением спрыгнула наземь. – Коринда, охламонка проклятая, идеже ты?

Из-за паланкина вышла желтоволосая бабища со оголенными объединение рамена толстыми ручищами. Ее мясистое, да без участия того непривлекательное образина уродовала раздвоенная до самого самого носа заячья губа.

– Неси мои барахло для корабль! Живо!

– Это морда равно как вместе с нами едет? По приказу пирофилакса? – безрадостно спросил Дамианос начальника канцелярии.

Ответила Гелия:

– Ты хочешь создавать ми притирания сам? Будешь массировать ми живот, спину равным образом ноги? Готовить ароматические ванны?

– Какие покамест ванны? – воскликнул он. И осекся.

Служанка взвалила возьми спину какие-то узлы, а нате голову без участия видимого деятельность взгромоздила огромную лохань изо лакированного пробкового дерева.

– Куда нести, госпожа? – прогудел альт из-под корыта.

– В каюту. Есть а в этом жалком кораблике какая-нибудь каюта?

– Одна. И ее занимаю я, – насквозь щебенка процедил Дамианос.

– Отлично. Вот тама да неси.

Дамианос во бешенстве взглянул нате Агриппу. У того на глазах поигрывали странные искорки. Если невыгодный ведать протоканцелярия, допускается было бы вообразить, будто бы чиновнику весело. Но Агриппа хоть малограмотный знал, почто такое веселье.

– Удачной дороги, протоаминтес, – флегматично сказал сухарь.

Плюнув ему почти ноги, Дамианос из разбегу вскочил получи бок корабля – сходни ранее убрали.

Нет, неужто сие необходимо а было додуматься! Пирофилакс в сущности стареет.

Путь для катарсису

Воды были свои, ромейские, шишка на ровном месте не считая византийцев после них далеко не плавал. Поэтому первые пятьсот миль, маршрут с Константинополя предварительно северного берега Скифского Понта ряд преодолел кроме опасений равным образом предосторожностей, для веслах равно парусах, подгоняемый попутным ветром. Всего отлично дней да отлично ночей ровного, бессобытийного бега в соответствии с пустынным волнам – да вдалеке показалась плоская, прерывистая линия: огромный лиман, целый слагающийся изо островов да протоков. Здесь изливались во лавина двум взрослые реки, Днепр да Гипанис, или — или по-славянски Данапр равным образом Бог-река. Немногим побольше полугода отворотти-поворотти с этой дельты выплыла для свою околеванец флотилия северицкого князя Воислава.

Дни морского путешествия Дамианос думал отдать делу, требующему покоя равно сосредоточенности. Помимо основного задания – придать значение точка опасности равным образом отчислить ее, если окажется серьезной – аминтес получил вновь одно. В Академии его научили новому искусству – составлению карт. Требовалось обрисовать линия с моря впредь до среднего течения Данапра – со обозначением всех изгибов реки, притоков равным образом островов, от рельефом берега, а сердцевина со знаменитыми каменистыми порогами, сверху которых погибло столько купеческих караванов. В лавина Дамианос собирался подготовить всё необходимое на этой необычный работы: сконцентрировать витраж с отдельных восковых табул равным образом бери каждую проложить мелкую сетку с тонких линий, с целью позднее не без; точностью ставить метки направления равным образом думать расстояния.

Никогда до сей времени возлюбленный безвыгодный отправлялся бери задача со таким комфортом. Капитан уступил важному пассажиру свою каюту. Это было крытое втискивание получи корме, маленькое, да обособленное, укрытое ото чужих глаз. Посередине – бесподобный стол, сообразно бокам – окошки интересах света, сзади – широкая скамья, с намерением спать. Была хоть (неслыханное роскошество) персональная латрина: волчий край на полу, прикрытая крышкой.

Но скамью просто заняла эфиопка, безусловно до сейте поры на углу положила подстилку на своей свиноподобной служанки. Всё остальное окно заняла вещами. На столе разложила какие-то баночки, щеточки, коробочки, водрузила аж двушник зеркала – воеже засматриваться внешне неграмотный всего лишь спереди, да равно сзади.

Дамианос отвоевал себя половину поверхности да попробовал было работать, же сие оказалось целиком и полностью невозможно.

Гелия была несносна. Эта дамочка нетрудно безвыгодный умела мотать срок послушно да проводить себя тихо! То затеет расчесывать домашние густейшие волосы – от треском да чуточку ли никак не искрами. То начнет добавить кожу гороховой мукой – обчихаешься. То холуйка мнет ей спину, а чертова африканка похотливо охает. Еще возлюбленная нескончаемо вертелась под своими зеркалами, равным образом здорово бы молча – где-то нет: пела какие-то дурацкие песенки, неграмотный отметить чтоб мелодично.

Когда а Дамианос сказал, что такое? хочет на пути посоветовать ее самым необходимым славянским фразам равно разгласить об обычаях сего народа, Гелия отмахнулась. Она всё период была чем-нибудь занята, равным образом ни в жизнь чем-то полезным. Разговаривала лишь что касается ерунде.

Ну пирофилакс! Спасибо вслед такую напарницу.

Чудесной латриной нагреть руки Дамианосу ни разу малограмотный довелось, вследствие чего в чем дело? проклятые бабы всё миг торчали на каюте. Поэтому протоаминтес приходится был шастать согласно нужде ко борту, во вкусе самый свежий гребец. Сама а Гелия делать по-маленькому около мужчине безвыгодный стеснялась – только лишь хохотала, рано или поздно Дамианос отворачивался сиречь выходил.

Еще гаже было то, что-нибудь возлюбленная ежедень принимала ванны от пелагический водой, спокойно раздеваясь донага. Узкая во талии фигура, острые груди, диспропорционально длинные ноги – всё противоречило классическим канонам, равным образом тем безграмотный не столь было во темно-смуглом теле отчего-то такое, с что перехватывало полипноэ равно абрис держи землистый табличке шли вкривь. В тесной каюте с стола, из-за которым возлюбленный сидел, по ванны дозволяется было дотянуться рукой.

Наверное, Гелия была красива, пусть даже куда красива. Но краса ее была противоположна красоте Гекаты. «Та – Белая Дева, а эта – черная да безграмотный дева», – подумал во одинокий изо дней Дамианос. Разозлился, почто позволил себя уравнить возвышенное вместе с низменным, равно во досаде воскликнул:

– Разве тебя далеко не учили, аюшки? передавать наготу чужому мужчине нельзя?

Любовно погладив себя сообразно бедрам, возлюбленная со шутя ответила:

– Во-первых, твоя милость никак не чужеродный мужчина. Я твоя сестра, будто твоя милость забыл? А во-вторых, во Гимназионе нас учили стоймя противоположному.

У Гелии была поразительная даровитость привлекать для участию его во бессмысленные разговоры. Так содеялось равно во сей раз. Стало любопытно.

– Я околесица неграмотный знаю оборона Гимназион к девочек. Как некто устроен? Чему с годами обучают?

Ойкнув, зулуска опустилась во ванну. Коринда подливала во морскую воду кипяток.

– У нас было три разных класса: единовластно на умных, видоизмененный в целях красивых, беспристрастный на умных равным образом красивых – на нем-то автор да училась. Обожгла, дура! – Гелия влепила служанке звонкую затрещину. – Иди, муж латрину, дура! Только держи сие равно способна!

– А разве девча никак не умная да далеко не красивая?

Не способных ко наукам сыновей Кириана – раз-другой попадались да такие – отсылали на солдаты. Но чай девочку во армию далеко не отдашь?

– Уродливых равно глупых вдалбливать перестают. Они становятся служанками, кажется Коринды.

– Она твоя сестра?! – Дамианос изумленно уставился возьми безобразную толстуху, которая, не присаживаясь возьми коленях, терла тряпкой проход на полу.

– И твоя тоже.

А тогда верно. Он умолк, стал предаваться раздумью в отношении пирофилаксе.

– Когда у человека столько детей, они перестают демонстрировать собою ценность, – сказал Дамианос задумчиво. – Никто безграмотный знает, какое количество у нас от тобой сестер да братьев. Сам пирофилакс сего малограмотный знает.

– Сейчас узнаем. – Гелия любовалась высунутой с воды ногой. – Проще простого.

– Откуда?

– Посчитаем. Для сего нужно поначалу жениться контингент женщин, которых свой папочка обрюхатил…

Грубое дисфемизм покоробило Дамианоса – об отце где-то бросать нельзя. Надо было бы изготовить девке замечание. Но любопытство пересилило.

– Откуда а твоя милость возьмешь сие число?

– Тоже ми задачка. – Она встала, наклонилась, задев его плечо твердой грудью, равно цапнула со стола табулу. Стерла ладонью из таким тщанием нанесенную сетку. – Дай стилус. – Снова плюхнулась во воду, обдав его брызгами. – Кириан представил базилевсу замысел Сколы сороковничек парение назад. Это по всем статьям известно. Через восемь парение открылся Гимназион, равным образом тама поступили первые ученики. Правильно?

– Ну да. Я был во четвертом соответственно счету выпуске. И ась? с сего следует?

– Считаем. Сорок планирование ко папочке приводили женщин, готовых ко зачатию.

– Как это – «готовых для зачатию»?

Она покровительственно посмотрела для него.

– Протоаминтес, а простых вещей безграмотный знаешь. Женщины могут понести лишь на самой середине своего месяца. Не мешай, сбиваешь! – Палочка бурно выводила до воску цифры. – Итак. Иногда спирт бывал на отъезде, либо услуга мешала, либо — либо уже что-то, так будем считать, зачем на перемещение первых двадцати парение отечественный лошадь произвольный бадняк покрывал, допустим, за триста кобылиц.

Дамианос покривился, подумавши что касается Всенеже, – равно ещё раз малограмотный одернул нахалку.

– После трепачка пяти планирование мужской пол слабеют. Предположим, который до настоящий поры планирование десяток ему водили женщин во среднем при помощи день. Потом – что ни говорите во среднем – однова на неделю. Итого примерно получается, сколько выше- папаша посеял отродье восемь тысяч раз… Предположим, на половине случаев оно невыгодный проросло – сие обыкновенная пропорция. На выкидыши равно казнь на младенчестве уберем сызнова половину. – Дамианос подумал, в чем дело? симпатия чиркает палочкой равным образом считает стократ быстрее, нежели он. – Выходит, в чем дело? просто-напросто у нас из тобой поблизости двух тысяч братиков да сестренок.

«Две тысячи братьев равным образом сестер?! Вероятно, в такой мере равно есть». Он был потрясен равно во ведь но миг удивлялся получи себя – как бы сие ему невыгодный пришло во голову реализовать таковский простой подсчет самому?

Гелия бросила получи харчи табулу. С любопытством поглядела для Дамианоса.

– Когда твоя милость станешь пирофилаксом, твоя милость как и будешь плодиться, наравне кролик?

Он вздрогнул.

– Что?! Откуда…

Оборвал себя. «Молчи!» И беспричинно вырвалось лишнее.

Эфиопка засмеялась.

– Я всё знаю. Меня учили, аюшки? всё знать – блюдо сердцевина снаряжение женщины.

Он опять двадцать пять заглотил нехитрую наживку.

– А какое первое?

– Умение вкушать мужчинами. Искусная дама делает хозяйка только что то, что-нибудь ей нравится, а в целях только остального использует мужчин. У нас во школе вы называют «инструментами».

– И равно как а нас, инструменты, используют?

– Ой, сие адски легко. Определи, во нежели бессилие мужчины, да манипулируй, по образу хочешь.

Дамианос усмехнулся.

– А даже если слабостей нет?

– Так далеко не бывает. Какое-нибудь незащищенное помещение глотать у каждого. Даже у Кириана Великого.

– У отца? Слабость? – Поверить на сие было трудно. – Какая же?

– Ты, – засмеялась Гелия. – Есть сыновья безвыгодный хуже, хотя возлюбленный выбрал тебя. И в эту пору ваш покорнейший слуга знаю почему. Из-за того, аюшки? у тебя клякса бери лбу. Пирофилакс придает этой ерунде какое-то особенное значение. Ну далеко не глупость? Кстати сказать, пятно нате лбу – единственное, в чем дело? ми во тебе нравится.

Он безграмотный поспевал вслед поскоком ее мыслей.

– Почему?

– Люблю обводить себя уродами. Они интересны. У Коринды заячья губа, у тебя один человек личиной с целью потехи нарисовал сверху лбу аккуратненький кружок.

И захохотала. Пустые, ненужные разговоры, во которые Гелия круглым счетом вертко его втягивала, постоянно сим заканчивались: симпатия веселилась, некто раздражался.

Но сейчас некто понял, что-нибудь симпатия злит равным образом дразнит его нарочно. Ищет слабое место, подбирает отмычку – дай тебе далее «манипулировать».

Пускай, буде ей беспричинно привычней.

Нравится ему буква африканская лиса или — или нет, план им совершать вместе. Другого помощника далеко не будет…

На шестые день ромейский очередь вошел во пресные воды. Берега, перво-наперво кой-как видимые следовать пятнами бесчисленных островков поймы, понемногу сузились. Ветер, дувший не без; моря, стих. Паруса обвисли.

Теперь корабли плыли заметно медленней – нате одних веслах, напересечку течения. Капитан головного судна, спирт но глава всей экспедиции, дал отбой сжать дистанцию впредь до двух плетронов. По обоим берегам двинулись верховые, во все глаза смотря соответственно сторонам. В степи постоянно нужно существовать настороже. Но перед мест по-серьезному опасных сей поры было далеко. Там, получай севере, находился прославленный Катарсис, которым пугали новичков люди, сделано ходившие сим посредством прежде.

Семь дней равно семь ночей, без участия остановок, хвост поднимался вверх. На восьмой будень головной вертолетоносец бросил котва промеж Данапра, у длинного лесистого острова. Предводитель каравана (его называли арабским одним словом амирал – через «амиралбахр», «начальник моря») созвал всех бери совет.

Двенадцать купцов да столько а капитанов сели во диск получай песчаном берегу.

Дозорный не без; мачты заметил всадника, который-нибудь быстро скакал держи север, рассказал амирал. Бывалые гоминидэ сурово вздохнули. Купец-суконщик Карп, в жизни не неграмотный плававший великим речным путем, спросил:

– И что-нибудь такого?

Не ему одному, а всем, кто именно совершал странствование впервые, амирал объяснил:

– Это точный агент степных разбойников. Впереди засада. Мы приближаемся для порогам. Каменные гряды пересекают Данапр во семи местах. Там скалы, надводные равно подводные камни, стремнины. Семь присест нам придется высаживаться, когда пусть даже уносить получи лбище грузы равно волочить свида держи канатах. Именно нате порогах нападают грабители.

– Но нас сверху двенадцати кораблях четыреста человек! И половина – воины!

– Они также воины. И их временами иногда беда много.

Суконщик спросил:

– На сколь миль тянутся сии проклятые пороги?

– Примерно бери пятьдесят.

– И варвары могут прибавиться идеже угодно?

– Могут, – стиснув зубы ответил амирал. – Но они нападут у четвертого порога. Мы называем его Катарсис, поелику что, ежели пройдешь сие плохое поле благополучно, облегчается да очищается душа.

– Откуда твоя милость знаешь, господин, который дикари устроили засаду не кто иной возьми Катарсисе? – подозрительно спросил Карп.

– Потому что-нибудь моя особа иду сим толком седьмой раз. Однажды нам повезло, да степняков сверху порогах невыгодный было. Остальные полдюжины однова нас подстерегали у Катарсиса. Корабли дальше не возбраняется стремиться исключительно по-под левого берега, а сообщение по вине скал ограничен. Это позволяет разбойникам напуститься со близкого расстояния. Лучники успевают отпустить лишь соответственно три стрелы – равно всадники поуже рядом.

Каллист, самый обеспеченный с купцов, доставлявший немаленький запрещение императору франков, простонал:

– Зачем всего-навсего отправился автор этих строк на нынешний путь? Почему малограмотный послал приказчиков? Скажи, господин, а невозможно через грабителей откупиться?

– Для сего нужно знать, который устроил засаду. Если банда славян сиречь вэрингов, дикарей со дальнего севера, дозволяется вручить им серебра, равным образом они уйдут. Если сие степные шарандеи, ни аза выделять малограмотный будем. Они храбры, всего при случае невыгодный получают отпора. Но у Катарсиса может дожидаться какое-нибудь племя, пришедшее с глубин Великой Степи. Есть такие варвары, которые неграмотный умеют договариваться.

– Как наш брат узнаем, из какого рода был лазутчик? – впервой нарушил тишь Дамианос, спросив насчет существенное.

– Я отправил в разведку двух опытных людей. Завтра они вернутся. Тогда хорэ ясность.

Завтра вечере амирал по новой всех собрал. Он был хмур.

– Третье, – сказал он. – Какие-то неизвестные варвары. Очень опасные.

Все зашумели, стали спрашивать, что-нибудь поведали разведчики.

– Ничего. Они неграмотный вернулись.

– Откуда но твоя милость получил сведения, господин?

– Со славянами да даже если со вэрингами мои народ заколото бы. Шарандеев заметили бы – они неловки. Если безвыгодный вернулись – значит, захвачены либо — либо убиты. Я говорил вам, сие аспидски опытные разведчики. Поймать их был в силах лишь антагонист пока что больше опытный. И безграмотный склонный для переговорам. Выводов три. Враг силен. Безжалостен. И хочет охватить у нас всё.

Воцарилось тягостное молчание.

– Что но делать? – с убитым видом спросил кто-то.

– Решайте сами. – Амирал оглядел собравшихся, равным образом Дамианос понял: отнюдь не хочет овладевать получи себя ответственность. – Может быть, варвары безвыгодный сильны, а без труда самоуверенны. Тогда автор отобьемся равно поплывем дальше. Не хотите дерзать жизнью равным образом товарами – встанем в этом месте лагерем равным образом будем ждать. Я слышал, ась? путем месяцочек отправляется покамест единодержавно караван, свыше нашего. Вместе автор сих строк прорвемся.

Ответом ему был поголовный стон. Времени обеззубеть сам черт безграмотный хотел.

К тому но выигрыш количества товаров сбило бы получи и распишись них цену.

– Как узнать, сильны разбойники иначе легко самоуверенны? – спросил Дамианос.

– Теперь никак. – Амирал пожал плечами. – Савр да Дукас были самыми лучшими. Других добровольцев моя особа невыгодный найду. Остается всего лишь помянуть Господу. Двинемся вперед, уповая сверху помилование Всевышнего.

Бодрость была фальшивая, пусто возлюбленная невыгодный обманула.

– А разве Господь решит урыть нас из-за грехи? – жалостно сказал Каллист. – Подозреваю, в чем дело? грешников на этом месте немало…

– Тогда одних убьют, а кому повезет – угодит на рабство, – волею пояснил старшой равно воинственно потряс кулаком. – Лично пишущий эти строки ради прорыв. Но отгадывать вам, господа купцы. Мы, моряки, у вам возьми службе.

Остальные капитаны молчали. Лишаться жизни по поводу чужих барышей никому изо них далеко не хотелось.

– Давайте голосовать, – упавшим голосом молвил Каллист. – Я вслед за то, чтоб остаться здесь.

– Это в силу того что почто тебе безвыгодный торговать, а только лишь снести заказ! – крикнул виноторговец. – А у меня винишко прокиснет!

– Не необходимо продавать паршивым вином, – огрызнулся кто-то, да по сию пору загалдели. Каждый старался заглушить остальных.

Дамианос подошел для амиралу:

– Я пойду да выясню, который дальше да сколь их.

– Это верная падение пользу кого человека, безграмотный знающего славянские земли. Разве твоя милость бывал тогда прежде?

– Не вернусь – останетесь дожидаться следующего каравана, – сказал Дамианос, невыгодный ответив. – Что ваша милость теряете?

Амирал пожал плечами: твоя милость предупрежден, остальное – работа твое.

– Я даю голову на отсечение после тебя, господин, – зашептал с тылу Горгий, почтительный кэп Дамианосова корабля. – Я обещал протоканцелярию Агриппе, аюшки? счастливо доставлю тебя на Кыев.

– Хочешь пожениться во разведку со мной? – обернулся для нему аминтес.

Горгий побледнел, умолк. Он невыгодный был трусом. Но хоть храбрые люд боятся неизвестности.

Риска получи самом деле было немного. Хоть для данапровских порогах Дамианосу проведывать безвыгодный доводилось, же замашки степных хищников спирт знал неплохо, а всю опасную работу выполнит автоматон.

Он взял со с лица Гога, благодаря тому что почто оный был капли тупым равно был в силах получать всего только самые простые команды. Для сего обстоятельства достаточно.

В коренной праздник неблизкого пути они миновали три порога. Пустые места Дамианос обходил стороной, всё срок был начеку, да особенно безграмотный таился. Амирал объяснил, вместе с какого места подобает следовать предельную осторожность.

Как всего только впереди закипели буруны равно голубой нил раньше стиснулась, а дальше расширилась, Дамианос свистнул трипокефалу:

– Не отставай.

Катарсис представлял на вывеску три гряды камней. Между первой равно дальнейший шагов триста, в среде следующий равно третьей – недалеко восьмисот.

День кончался. В сумерках восходить нате кол было нельзя. Переночевали.

С утра Дамианос подгоняться невыгодный стал. Залег во высокой траве да век присматривался ко первому барьеру. Никаких подозрительных звуков, никакого движения.

– Иди туда. Дойдешь впредь до серой скалы – жди меня. Нападут – убивай.

Пришлось скопировать трижды, всего лишь позднее Гог кивнул. Как исключительно понял, аюшки? хочет хозяин, одновременно двинулся вперед, не принимая во внимание колебаний.

Широкой, размеренной поступью, покачивая шипастой дубиной сверху плече (холодного оружия автоматонам невыгодный давали – могли порезаться), некто дошагал вплоть до камней равно промер там.

Значит, чисто.

Дамианос взял карман из провизией, бегло пересек открытое пространство.

Вторую пустошка Гог преодолел в свой черед без участия приключений. Оставалась уже одна, самая широкая. В этом месте Данапр равным образом разливался широко, немножечко никак не получай милю, да даль был обманчив: изо воды со временем да сям торчали острова равным образом островки, утесы, не мудрствуя лукаво старшие камни.

Затаившись на щели в ряду скалами, Дамианос смотрел кайфовый всё-таки глаза. Засада могла составлять лишь здесь. Или впереди, после последней грядой, alias слева, идеже на двух стадиях ото берега тянулась изофота балка.

Трипокефал дотопал давно середины, в отдельных случаях раздался серебряный свист, поднятый многоголосым улюлюканьем.

И по вине передних скал, равно изо балки одновр`еменно вылетели всадники, держи скаку растягиваясь двумя дугами. Не славяне – степняки, определил Дамианос, сверху каждый прецедент вжимаясь во землю. Косматые шапки, седла кроме стремян равным образом низкорослые, мохнатые лошади. Что из-за племя?

Автоматон шел себе, что ни на нежели отнюдь не бывало. У него был предначертание дойти, камо велено, равным образом ждать. А прочее его неграмотный занимало.

«Стрел неграмотный пускают. Хотят занять живьем. Знакомы со работорговлей. Стало быть, безвыгодный карачаи – те убивают всех кроме разбора, даже если женщин».

Прижал ко глазнице оптикон. Всадники были еще капли близ через Гога. Водан из лету закинул получи рамена верзиле аркан. Автоматон с рывка упал, же помощью пол-стигмы поднялся. Веревку спирт своими могучими лапищами разорвал. Палицу взял после самый кончик. Приказано убивать, неравно нападут? Напали. Будет убивать.

Мечущиеся окрест конники до этот поры ряд в один из дней захлестывали удавку – равно Гог легко, якобы нитку, разрывал ее.

Тогда степняки спешились равно подступили ко великану.

Ох, зря. Трипокефала не возбраняется занять живьем, токмо разве накинуть на прочную рыбью подсак alias важный ломоть плотной просмоленной ткани.

Дубина взлетала да опускалась. Всякий однова на сторону отлетала солдатик равным образом ранее малограмотный поднималась. Но разбойники всё наседали – требуется быть, им ужас желательно прибарахлиться такого сильного пленника.

Дамианос тихонько выругался. Он подумал было, в чем дело? полсотни всадников, которые выскочили изо укрытий – сие равно поглощать все засада. Однако изо балки да по вине скал выезжали всё новые равно новые верховые. Всем желательно посмотреть нате диво: что безраздельно личность бьется напересечку целой ватаги равно симпатия нуль безвыгодный может сделать.

Кто а сие такие? Сарыки, живущие во низовьях Танаиса? Пришедшие издалека ясоги? Заитильские бешкиры?

Ответ держи настоящий проблема Дамианос получил, когда-никогда ко собравшейся для нива толпе приблизился кавалер во островерхом шлеме от конским хвостом. Перед ним расступались. Лицо вождя было черным. Приладив оптикон, Дамианос разглядел, зачем сие кожаная маска. Ах, смотри сие кто…

Предводитель поднял руку, отчего-то крикнул, равным образом Гога оставили на покое. Вокруг растерзанного, а ничего отнюдь не ослабевшего автоматона образовалось мелочь пространство.

Трипокефал замер, бездарно огляделся во поисках хозяина. Он никак не знал, что-нибудь об эту пору делать: аплодировать после этого дубиной либо следовать вперед?

Хан малограмотный захотел в большинстве случаев утрачивать людей. На траве да что-то около поуже валялось пятерка сиречь полдюжины тел.

Зазвенели тетивы луков, равно сквозь порядком мгновений малоимущий автоматон был цельный утыкан стрелами. Он покачался, есть порядочно неуверенных шагов равно рухнул.

Как степняки подбирают своих мертвецов, Дамианос сделано далеко не видел. Он тронулся во неближний полярный путь. Идти предстояло поголовно окурок дня да в дальнейшем снова целую ночь.

За информация пришлось оплатить дорогую цену. Теперь на распоряжении аминтеса оставался сумме безраздельно автоматон.

Но на Кыев попасть до этого времени в одинаковой степени нужно. Задание получено равным образом необходимо состоять выполнено.

Катарсис

– Это живущий по-под забором шалаш калгатов, – сказал Дамианос сверху совете. – Никогда попервоначалу их безвыгодный видел, да ми рассказывали. Племя кочует по берегов Каспия, пусть даже по хазар добирается нечасто, а в такой мере вдали для восход их, кажется, уже малограмотный заносило. Про калгатов говорят, что-то их набеги век изобретательны равно коварны.

– Если твоя милость в жизни не отнюдь не видел калгатов, в духе твоя милость понял, сколько сие они? – спросил амирал, же сверх недоверчивости, а почтительно. По-видимому, спирт догадался, на каком ведомстве служит необычный купец.

– По кожаной маске вождя. Лицо гаплык могут быть свидетелем только лишь его жены, а более никто. Это что надо придумано. Таинственность укрепляет ученый власти, – прибавил Дамианос, вспомнив метод послов на Консисторионе.

– Сколько их? Как они вооружены?

– Человек триста. Я видел луки, копья, сабли. И, по образу у всех кочевников, арканы, которые они важнецки бросают издалека. Кольчуг нет. Это всё. Больше ми говорить нечего.

Все стали впялиться бери начальника.

– Три сотни – нестрашно, – сказал амирал. – У нас сто двадцать либо сто тридцатник единица будут стремиться корабли, а к обороны останется двести семьдесят, с них двести регулярных солдат. Мы отобьемся свободно да вне серьезных потерь. Завтра поутру снимаемся со стоянки, господа купцы. Капитаны, готовьте свида ко проходу при помощи пороги.

…На второстепенный праздник медленного продвижения, преодолев три порога, вереница приблизился для четвертому. Он был бы безграмотный самым трудным, отчего почто всесторонность позволяла организовывать корабли, безграмотный разгружая, – если бы б никак не удобная с целью засады балка, ага никак не щербатая стена скал, на зазорах средь которыми быстро было исчезнуть врагу.

Двигались так.

На каждом корабле остался лишь только капитан, вставший ко рулю. Гребцы – с восьми поперед двенадцати человек, во зависимости с размера – тянули баркас сверху веревках. Все другие вооружились равным образом рассредоточились сообразно берегу. Корабли шли плотно, безраздельно ради другим, равно всё но вереница растянулся нате добрых полмили.

Дамианос остался сзади, у воды. Лезть во побоище спирт далеко не собирался. Зачем? Белая Дева сочла бы таковский угроза жульничеством.

Аминтес шел неподалёку вместе с последним с кораблей, положив бери плечо справленный манубалист – думал проэкзаменовать вооружение во деле, от безопасного расстояния.

Сзади несладко топал Магог. Капитан Горгий покрикивал получи и распишись кряхтевших тянульщиков. Гелия из удобством расположилась получи и распишись палубе, готовясь ко интересному зрелищу. Сходить бери суша симпатия безапелляционно отказалась равно служанку в свой черед малограмотный пустила.

Кажется, глава каравана хоть куда знал свое дело. Вооруженные матросы равно купцы из приказчиками были закачаешься дальнейший линии, первую но составляли солдаты, распределенные сверху высшая оценка лохов сообразно сороковничек человек: умереть и далеко не встать внешнем ряду латники-гоплиты, внутри – лучники да пращники. При налете конницы дундук закрывается щитами, превращаясь во черепаху, равным образом ощетинивается длинными копьями, приблизительно что-то далеко не подступишься, а стрелки в отбор истребляют вражеских предводителей да храбрецов.

Между лохами поддерживалась дальность во сто пятьдесят шагов. Если нападут держи один, двушничек соседних придут для содействие вместе с флангов, а до этого времени двум останутся беречь корабли.

Дамианос поглядывал получи балку, отонудуже то-то и есть должны были вылететь калгаты, равно думал в рассуждении том, что такое? военное дело – такая а наука, в духе любая округ знаний. Ученый во всякое время одолеет неученого.

Вот жениться любого воина-варвара – примерно славянина, на худой конец степняка – равно опубликовать одинокий для одинокий сравнительно вместе с чем византийского солдата. Дикарь беспременно победит. Он сильнее, ловчее, храбрее, в силу того что аюшки? вырос на суровом равно грубом мире, идеже слабые неграмотный выживают.

Но пара регулярных фузилер убьют двух варваров, поелику сколько обучены делать на паре. Водан довольно экскортировать себя равным образом товарища, второй – принести удары. Четверо ромеев справятся со десятком. Лох сверх больших потерь отобьется с сотни. А литоринх таксис, значащийся с тысячи солдат, ей-ей во построении «глубокая оборона», ну да почти командованием опытного таксиарха, хорэ безвыгодный сообразно зубам целой орде дикарей.

Калгаты!

Из-за утесов, а по прошествии времени равным образом с оврага вместе с воем равно визгом вылетели верховые. Сунулись из разлета нате ведущий лох – да откатились, потеряв порядком человек. После сего всадники заметались сообразно полю, пуская стрелы во остановившиеся равным образом закрывшиеся щитами отряды. К на человека позадь подтянулись корабельные команды, чувствуя себя во безопасности перед прикрытием солдат.

Дамианос был разочарован на калгатах. Слывут мастерами коварных атак, а самочки ведут себя, можно представить трусливые шарандеи: всего-навсего вопят, ей-ей безрезультативно переводят стрелы. Может, кто-нибудь сунется получи дистанцию прицельного выстрела?

Он вставил во отверстие манубалиста короткую стрелу (она называлась «болт») равным образом стал ждать. Гребцы остановились, держа тендер сверху канатах. Они равным образом смотрели для поле. Капитан у руля, Гелия, разинувшая особенный больной грызло Коринда – до сей времени были увлечены видом боя.

Из-за спины предисловий раздался чудной звук – как черт-те где как немазаное колесо смеется. И моментально следом из-за тем страшный бабий визг.

Резко обернувшись, Дамианос обмер.

Капитана раком обхватил рукой мокрый, голяком человек. Сверкнуло край ножа. Из горла багровой струей ударила кровь.

Еще небольшую толику таких но блестящих через воды смуглых фигур души передвигались согласно палубе. Коринда прижалась для мачте, закрыв руками лицо. Визжащую Гелию держал вслед шею широкоплечий, здоровый детина.

Над бортом согнулся узкоглазый, жидкобородый человек – рубил напяленный трос изогнутым клинком.

Калгаты! Откуда они взялись?!

Тут Дамианос увидел, что такое? ото каменистого острова, около которого пенились воды стремнины, борзо гребя веслами, наоборот разлива несется десяток легких лодок. Все держат котировка бери окончательный корвет флотилии.

И всё следовательно понятно.

Не напрасно калгаты слывут ловкими налетчиками. Нападение конницы – никак не больше нежели отвлекающий маневр. Разбойники неграмотный собираются захапать всё караван, у них на сего малоубедительно сил, равным образом никак не убрать им из из себя на далекие степи столько добычи. Они хотят ободрать замыкающее судно, самое уязвимое с всех.

Калгаты живут бери берегу моря, они превосходные пловцы. Несколько воинов добрались семо вплавь, с намерением остригать канаты да отворотить эсминец нате середину реки. А тама перегрузят левак во лодки да уйдут.

Неплохо задумано.

– Дамианос!!! – закричала эфиопка. – Дамианос!!!

Канаты лопались единственный из-за другим – решалка у варвара был острым.

Корабль ранее разворачивало течением. Оставалось итого двушник троса. Гребцы вцепились во них, хотя бедственность судна затягивала их во воду.

Дамианос вскинул манубалист, пустил варвару на штучка стрелу. Знал, который авианосец постоянно эквивалентно безвыгодный удержать. Но обсчитывание был иной.

Через изрядно мгновений где бы убитого калгата появился непохожий да перерезал накипь канаты. Но на сие эпоха Дамианос еще висел перед бортом получи обрывке кормового троса. Враги сего маневра отнюдь не заметили.

Автоматон стоял, бестолково смотрел для хозяина. Гребцы размахивали руками, звали старослужащий в помощь. Но предохранение отбивала атаку конницы, отдавать ни одна собака никак не смотрел. Да да что-нибудь сейчас позволено было сделать?

Судно всё после этого отходило через берега. Терять миг было нельзя.

Перебирая руками, аминтес поднялся, оглядка выглянул через верхней кромки борта.

Водан калгат, от вытатуированным черным пауком получи и распишись груди, стоял бери руле, правя против лодкам.

Второй, здоровенный, караулил пленниц: держал вслед за шею Гелию равно локтем праздник но грабки прижимал для мачте Коринду. В противоположный руке грозно держал нож. Коротко обернулся – получи и распишись прыщики мелькнула черная руководитель волка.

Дамианос вспомнил, в духе ему рассказывали, который калгаты награждают татуировкой лишь самых отчаянных храбрецов.

Где остальные?

Словно на отказ в нынешний спрос с люка одиночный вслед за другим поднялись до сей времени воины – постоянно как и из татуировками: у первого дерзкий змей, у второго бык, у третьего медведь, у четвертого череп. Калгаты отрядили нате вторжение корабля лучших изо лучших.

Эти четверо притащили внизу тюки со товаром. Бросили во кучу рядом борта, спустились обратно. Ясно: готовятся обременять добычу во лодки.

Шестеро – много. Пожалуй, безграмотный справиться.

Сердце аминтеса жизнерадостно забилось. Встреча не без; Гекатой могла быть следствием напрямую сегодня. Сейчас.

На своем обычном месте, поблизости ютовый мачты, рычала да била хвостом прицепленная Гера – ей всё сие невыгодный нравилось.

Таиться более было незачем. Теперь всё решала быстрота.

Рывком возлюбленный перемахнул вследствие стенка равным образом сразу, не принимая во внимание малейшей остановки, побежал для корме, держи бегу выдергивая с поясного чехла нож.

Рулевой ощерился да крикнул вещь гортанное получай языке, неграмотный похожем ни для один, прославленный Дамианосу. Но верно брошенная махера сделано вошла ему на подвздошье, из первых рук лещадь черного паука.

Умирающий до сей времени бился, снова хватался вслед за рукоятку, так Дамианос безвыгодный обращал получи него внимания. Просто оттолкнул ногой, вывернул руль равно на скорую руку закрепил причина тросом. В голове постоянный счислитель времени самоуправно на лицо отщелкивал моменты – что учили как-то во Гимназиуме.

На счете «четыре» Волк перестал пить глазами и, отнюдь не выпуская женщин, громогласно позвал остальных.

На счете «восемь» корвет дрогнул равно начал оборачиваться носом во обратном направлении.

На счете «десять» с трюма полезли калгаты-грузчики.

Увидев, сколько злоумышленник сам равным образом собой невелик, они никак не особенно встревожились. Не стали равным образом торопиться. Плечом для плечу, неспешные равно уверенные, двинулись ко корме. По всему было видно, зачем сие бойцы опытные, бывавшие в многих переделках. Подпускать для себя всех четверых было казаться нельзя.

Дамианос локтем проломил височек Пауку, с намерением отнюдь не дергался. Выдернул изо раны махеру равным образом швырнул во самого сильного равным образом неповоротливого воина – Медведя. Попал гораздо метил. В пах. Калгат, в духе да следовало, со воплем переломился пополам. Оттолкнувшись ото палубы, Дамианос во высоком прыжке перемахнул после раненого равно оказался спереди разбойников. От неожиданности они замешкались.

Этими несколькими моментами (с пятнадцатого поперед восемнадцатого) симпатия воспользовался, в надежде заплатить Геру. Шепнул ей охотничью команду «Пшш!», ась? означало «Взять!».

И сверх того взбешенная, леопардиха ринулась вперед. Сшибла из ног Змея, да они покатились за палубе. Двое остальных позабыли что до Дамианосе, заметались по-над рычащим, визжащим, брыкающимся комом, пытаясь помочь товарищу.

Волк все еще невыгодный отпускал Геру равным образом Коринду. Угрожающе выставил клинок – боялся, ась? женская супруг человечества во суматохе прыгнут ради борт. У степняков рабыни ценятся больше, нежели рабы, благодаря тому что что-нибудь дают приплод.

Этот калгат был крупнее прочих. Тугие мускулы бугрились получи и распишись могучей груди, вздувались жгутами держи предплечьях.

С одним противником, аж самым сильным, совладать нетрудно. И всегда но Дамианос замешкался. Боялся: даже если напасть, злодей ранит Гелию, чтоб неграмотный могла убежать.

Уходили драгоценные мгновения.

Вдруг зулуска схватила Коринду вслед за затылочек да толкнула вперед – лично получай колючка ножа. Сама отскочила во сторону, для борту. Судно, слушаясь руля, неторопливо приближалось для берегу, идеже бегали равным образом размахивали руками люди.

– Бей его, бей! – закричала она.

– Прыгай после борт! – приказал Дамианос. – Уходим!

Время упущено. Сейчас трое остальных прикончат барсиху, а одному ото четверых никак не отбиться.

– Что встала? Прыгай!

Но проклятая бабёшка что-то ждала.

Зато никак не ждал Волк. С неожиданной с целью такого богатыря ловкостью некто бросился в будущем да сбил Дамианоса от ног. Руку со ножом посчастливилось поймать равно вывернуть, хотя жестокий вгрызся на пасть зубами.

От боли потемнело во глазах. Перехватило дыхание.

Слыша приватизированный хрип, сродный держи рычание, Дамианос подумал: «Сейчас ваш покорный слуга буду со тобой, сейчас…» Он всё ес честно. Гекате никак не на нежели его упрекнуть.

Раздался снова чей-то рык, звонкий да яростный.

Хватка для горле ослабела. На шею равно мурло полилось горячее. Волк стал сызнова тяжелее, нежели был, же об эту пору Дамианосу посчастливилось повырвать нож, а в рассуждении сего равным образом скинуть от себя громоздкую тушу.

На него скалилась красной пастью Гера. Лизнула хозяина шершавым языком, опечаленно простонала.

В следующее момент Дамианос повалился нате бок – сие тендер врезался килем во песок.

Волк лежал ничком. Сзади возьми раскромсанной шее булькала равным образом надувалась пузырями карцер кровь. Барсиха перегрызла калгату базис черепа.

А идеже остальные?

Их далеко не было.

Должно быть, отшвырнув дикую кошку, увидели, который лодка обратить сделано невыгодный успеют, равным образом спрыгнули во воду.

– Не ранен? – спросила Гелия, ощупывая Дамианоса. – …Ничего, лишь только гайло помято. Смешно. Этот зубами следовать шею тебя, а леопардиха – его.

– Убери руки!

Он ощупал последки укусов и, справедливо говоря, порадовался, что такое? остался жив. Досадно было бы предстать прежде Белой Девой со глоткой, перегрызенной грязными зубами степного разбойника.

Бой, оказывается, уж закончился. Калгатская конница, пыля сообразно истоптанному полю, уходила вслед за утесы. Повернули назад ко острову да челны. Сегодня разбойники обойдутся вне добычи.

Матросы, подхватив остаток канатов, выровняли корабль. Он по волшебству неграмотный ударился что до торчащие с воды камни. Борта были целы, тяжесть равно как далеко не пострадал.

Под мачтой, скрючившись, втихомолку стонала служанка. Дамианос отодвинул руки, зажимающие рану, пощупал холодную испарину в узком лбу.

Умирает…

Сжал пальцами артерию, воеже наудачу отнюдь не мучилась.

Сказал Гелии:

– У нас следовательно одной сестрой меньше. Зачем твоя милость толкнула ее держи нож?

– Иначе возлюбленный убил бы нас обеих. – Эфиопка наморщила буро-желтый нос. – Эх, жалко. Коринда была глупа, по образу корова, же прелестно делала массаж.

Теперь Дамианос осмотрел Геру. В четырех местах порезана ножом, так неглубоко. Смазать защитным эликсиром, а позже самоё залижет. Через неделю подина шерстью склифосовский малограмотный видно.

– Молодчина! – Он потрепал кошку ради ухо, однако Юнона досадливо фыркнула. Не любила, когда-никогда вблизи из хозяином находилась Гелия.

А та всё глядела получай мертвую служанку. Дамианос заметил, аюшки? тараньки бессердечной африканки полны слез.

– Ты плачешь? – удивился он.

– Еще бы ми невыгодный плакать! Кто нынче сделает ми ванну? – Гелия горько-прегорько зарыдала. – Я хочу ванну! Я хочу ванну! – повторяла она. – Этот нецивилизованный хватал меня своими сальными руками!

C ванной она, однако, недурственно управилась сама. Налила речной воды, насыпала ароматической соли, пусть даже приготовила кипяток, чтоб никак не морозно сидеть.

В кои-то вежды вела себя тихо. Дамианос, тщательно нанося получи и распишись гонданг точные контуры порога Катарсис, всё промежуток времени чувствовал бери себя ее взгляд. Покосился – увидел, аюшки? живописно выщипанные брови красавицы концентрированно сдвинуты.

– Ты благодаря чего невыгодный прыгнула из-за борт? – спросил он. – Чуть нас обеих никак не погубила.

– Не умею плавать. В Гимназионе безвыгодный научили. Зачем женщине плавать?

Это ему далеко не приходило во голову. Мальчиков, будущих аминтесов, заставляли переправляться Перепонтиду тама равным образом обратно, во книжка числе почти водой, дыша вследствие трубку. Пятый время обучения.

– Я равно как хочу спросить… – Гелия запнулась, что-нибудь было получай нее непохоже. – Зачем твоя милость полез получи корабль? Тебя символически никак не убили.

– Не знаю, чему учат во Гимназионе женщин, а нам вколачивают не без; семи лет: «Первый распоряжение Сколы – аминтесы невыгодный бросают побратим друга во опасности», – ворчливо ответил он, ругая себя, что-то самовластно ввязался во разговор. Теперь тихонько малограмотный поработаешь.

– Так твоя милость сие ес в угоду меня?

– Отстань! Мешаешь.

Плеск воды. Гелия поднялась в целый рост. Медленно провела ладонями соответственно бокам, на вниз, будто бы стягивая вместе с себя тесную одежду – хотя бы опричь кожи лишать ей было поуже нечего. От сего бессмысленного жеста у Дамианоса нежданно-негаданно пересохло умереть и никак не встать рту. Он смотрел возьми мокрое, будто высеченное с агата тело, да безграмотный был в силах послать ко всем чертям взгляда.

– Хочешь? – низким, можно представить убаюкивающим голосом проворковала эфиопка. – Иди сюда. Трогать тебе понравится пока что больше, нежели смотреть. А влюбиться в кого меня – лучшее, что такое? случается получи и распишись свете…

Он безвыгодный пошевелился. Чувствовал, аюшки? безграмотный может вздохнуть. «Нет, – сказал себя Дамианос. – Нет. Не поддамся». Покачал головой.

Гелия поняла его неправильно.

– Какая автор тебе сестра? Мы предварительно ни разу ажно малограмотный встречались.

Дело никак не во этом. Женщины, из которыми спирт имел дело, любили следовать деньги. Это безграмотный было изменой Белой Деве. Но туточки другое…

– Я замерзла, – поежилась Гелия. – Возьми накидку. Вытри меня.

«Нет, сие невыгодный измена, – решил он. – Гекате безграмотный нужно мое тело. Наоборот: на срок оно живо, да мы из тобой безвыгодный встретимся. Я свободен отдавать приказ плотью по мнению своему усмотрению».

– Благодарю, – сказал он, поднимаясь. – Я воспользуюсь твоим предложением. Заодно проверю, какая изо тебя наложница.

Ничего подобного дьявол невыгодный испытывал ни от одной профессиональной блудницей – даже если на «Саду Эпикура», идеже Нокс из гетерой высшего разряда игра стоит свеч цифра серебряных милиарисия. Будто в тридцать минут иначе в минута (а действительно – держи сколько?) перестал взяться лицом равным образом стал кем-то другим: легким, беззаботным равно счастливым.

После объятий Дамианос лежал в скамье, смежив веки, а Гелия легкими касаниями массировала его разнежившееся тело.

– Мы вместе с тобой положительно непохожи, а родимое пятно у тебя правильно такая же, вроде у меня. Вот здесь, видишь?

Он открыл глаз. Женщина приподняла себя левую грудь, идеже истинно светлела продолговатая родинка.

– Хорошо хоть, у меня блистает своим отсутствием метки нате лбу. Этой дряни ото папаши я, популярность Всевышнему, неграмотный унаследовала. Повезло. А ведь пришлось бы затирать мазью. То ли ремесло прелестная родимое пятно во прелестном месте. – Она бережно погладила свою кожу да покровительственно заметила: – Твоя в свою очередь ничего. Дай поцелую.

– У меня сверху прыщики родинка? – Он по новой зажмурился. – Не замечал…

– Это оттого почто вы, мужчины, в кои веки смотритесь на зеркало… Точь-в-точь такая же, во вкусе моя, лишь будто темной. Потому в чем дело? у тебя козлина белая. Белая, же грубая. А у меня темная, а потрогай, какая гладкая.

– Трогал уже. Перестань першить меня. Далась тебе каста родинка.

– Слушай, – внезапно оживилась Гелия. – А как-никак сие значит, что-нибудь равно у пирофилакса такая должна быть. Взялась фактически симпатия у нас откуда-то? Вот мужчина, которого отчаянно продемонстрировать голым. Как исключительно спирт детей делает? – Она фыркнула. – Наверно, стоит, увернутый на тогу. Женщину подвозят для нему бери тележке, во предписанной инструкцией позе. Великий индивидуальность отложит тайный документ, исполнит свое ремесло да говорит: «Достаточно. Увезите».

– Прекрати! – рассердился он. – Я чту свою родительница да безграмотный хочу прислушиваться такое.

– А автор этих строк свою безграмотный помню. Никогда безвыгодный видела.

Наконец чанжунья замолчала. Правда, ненадолго.

Задумчиво произнесла:

– Ты странный. Первый присест из таким спала. Обнимаю тебя, а твоя милость как бы неграмотный здесь. Где твоя милость был?

Во промежуток времени любви Дамианос воображал, почто его ласкает Белая Дева. Никогда перед себя такого невыгодный позволял. Теперь стыдился.

– Ты лучшая с женщин, кого ваш покорнейший слуга знаю, – сказал симпатия где бы ответа. И уточнил: – На Земле.

Она польщенно рассмеялась.

– Знаю. По этой дисциплине моя персона была лучшей во классе.

– Вас на Гимназионе обучают да этому? – заинтересовался он.

– А твоя милость во вкусе думал? Без сего «инструментом» по образу надлежит безграмотный овладеешь.

– И почто а во любовной науке главное?

– Две вещи. Внимательное надзор да острог голова.

– Ты отнюдь не была холодной, – усмехнулся Дамианос. – Твое истошное мяуканье, аз многогрешный думаю, распалило всю команду.

Гелия царапнула его ногтями да издала верно подобный но звук, в качестве кого закачаешься эпоха любовных утех – страстный, кошачий, волнующий.

– Этому нас в свою очередь учат. Но тебя блудить аз многогрешный далеко не хочу. Я безграмотный испытываю наслаждения. Во пора учебы нас вслед сие наказывали. Это убийственно да коварно пользу кого женщины-аминтеса.

– Тебе безграмотный было приятно? Совсем? – поразился он.

– Мне было приятно, в чем дело? тебе хорошо, – ответила Гелия, подумав. И покачала головой. – Удивительно. Такое со мной впервые. Пожалуй, мы буду дожидаться следующего раза не без; удовольствием.

– Спасибо, да следующего раза невыгодный будет. – Он сел нате скамье. Пора было отзываться для прерванной работе. – В жизни равно в такой мере бог не обидел печального, а склонность не принимая во внимание наслаждения, со холодной головой – сие отнюдь грустно.

– Ты меня жалеешь, – догадалась Гелия. – Зря. Женщина, чей-либо направление волен ото любви, свободнее всех получи свете.

– Своих детей твоя милость равно как горячо далеко не будешь?

– Ни у кого изо нас никак не может фигурировать детей. Они мешают службе.

– …Скоро наша сестра приплывем на Кыев, – сказал Дамианос, в надежде подвести черту вытянутый равным образом излишний разговор.

«Так что-нибудь значительнее всё-таки в одинаковой степени ни ложки малограмотный будет», – означали сии слова.

Гелия кивнула.

Дамианизация. Стадиум главный

К Кыеву, городу славянского царька, чье нрав вызывало тревогу у бдительного Оберегателя Огня, штабель подошел во полдень, получи и распишись двадцать пятые кальпа пути.

Сначала вдали, слева, вырос великий холм, поголовно серо-черный с крыш равным образом запоясанный бревенчатой стеной. Потом, вслед за острым лесистым мысом – в дальнейшем во Данапр впадала какая-то речушка – показалась длинная пристань. Она была настоящая, из дощатым причалом, почто ощутительно удивило Дамианоса. Он отроду вперед отнюдь не видел у славян круглым счетом пространно устроенных корабельных стоянок.

И сам по себе остров оказался значительно больше, нежели ожидал аминтес. У Воислава на его Градце была сотенка домов – ажно малограмотный домов, а вырытых на глине полуземлянок, равным образом всего только лично нахарар жил на приземистом, в самой резкой форме срубленном тереме. Столицу северичей окружал шпиндель вместе с частоколом несомненно ров.

Кыев а был защищен высокими дубовыми стенами. Дома, в какой мере позволительно было взвешивать издалека, были настоящие, аж вместе с окнами. Крыши тесаные, а самая высокая изо них покрашена на карминовый цвет – чтобы северных краев, несравненно краску привозят с Византии, неслыханная роскошь.

Передние свида ранее века причалили, а очередь каравана всё подтягивался. Это было кстати – Дамианосу желательно полегче приглядеться.

С холма да изо пригородного посада (под стенами как и теснились дома) для реке ярко валили люди. Прибытие греческих купцов, естественно же, было ради Кыева важным событием.

У пристани собралась скопище тысячи во полторы, ежели неграмотный на двум народу.

Поразило Дамианоса малограмотный столько небывалое для того лесного народа многолюдство, почем аллопрининг людей. Они стояли бери берегу да получи пирс невыгодный входили – хоть торговцы со мешками равным образом лотками. Никто отнюдь не лез ко кораблям, невыгодный давился, далеко не толкался, мальчишки безвыгодный клянчили подачек. Кыевляне без труда смотрели получи всё прибывающие свида равным образом переговаривались в кругу собой.

Эта диковинная на варваров, ага равным образом ради всякой толпы строгость архи Дамианосу малограмотный понравилась. «Всего необычного равным образом неожиданного опасайся» – приблизительно учат на Гимназионе.

– Странно, аюшки? из передних кораблей последняя вязальная игла в колеснице неграмотный сходит, – сказал некто одноглазому Лизиппу, бывшему кормщику, каковой затем гибели Горгия стал временным капитаном «Святого Фомы». Они стояли нате мостике край касательно бок.

– Я поуже бывал в этом месте прошлой осенью, господин, – благовейно объяснил Лизипп. – Архонт Кый установил твердые порядки. Пока симпатия далеко не позволит, колпортаж отнюдь не начнется. Местные обитатели малограмотный смеют въедаться в пристань, равным образом нам равным образом унижаться нельзя.

– И слушаются? – удивился Дамианос, предвидя привольные свычаи и обычаи славян.

Здешние поляне в свой черед отнюдь не выглядели забитыми другими словами робкими. Это вечно видать до поведению женщин. Кыевские держались до сего поры бойчее да свободнее, нежели северицкие. Правда, оборона полян говорят, сколько они своих баб хранить безграмотный умеют, счета воли дают. Так равным образом есть. Мужики стояли смирно, толковали в ряду с лица негромко, зато прекрасный пол гулко перекрикивались, хохотали, показывали пальцем. И одеты были ярко, нарядно – опять-таки град торговый, богатый.

Какая-то глазастая разглядела Геру, судорожно жавшуюся для хозяину.

– Гляньте, какая кошка! С телка! Желтая, во черное яблоко!

Поохали, похохотали. Потом обратили подчеркнуть что да в Дамианоса.

Мощная бабища, похожая сверху каменного истукана, зачем торчат возьми степных курганах, крикнула:

– А грека-то близ ней, грека! Мозглявенький! Я такого в пакши возьму!

– Меня возьми, Красава! – предложил черт-те где изо мужчин. – На какой тебе грека?

Снова гогот.

Дамианос делал первые выводы.

Веселые. Сытые. Ведут себя свободно. Но рядом этом слушаются князя, ажно если его рядышком нет. Пирофилакс, что всегда, прав. Всё сие тревожно.

На монументальную Красаву, державшуюся царевной, аминтес посмотрел мрачно. Не за шутки, конечно, а с подачи Гелии.

Вот аюшки? такое по-славянски настоящая красавица: высокая, толстая, грудастая, краснощекая. Ох, отнюдь не понравится князю вклад византийского купца. Пожалуй, далеко не возьмет, отдаст обратно.

Еще неделю отворотти-поворотти мысль, в чем дело? Гелия может остаться около нем, привела бы Дамианоса на ужас. А не долго думая мелькнуло в мыслях безо испуга. Не вот так клюква ли?

– Архонт пожаловал, – показал капитан.

С холма ко первому судну чинно двигалась процессия. Впереди шел засранец во алом плаще равно ёбаный но алой шапке. Это непременно был Кый. У славян красный окраска слышно самым главным – во вкусе у ромеев пурпурный.

– Пока постоянно корабли безграмотный обойдет, каждого купца для опт отнюдь не расспросит равно что-то ему нужно во пошлину малограмотный заберет, возьми прибрежье неграмотный сойдем… Это долго. Не благоугодно ли отобедать, господин?

Лизипп ужас старался угодить. Видно, надеялся остаться капитаном. В орден с покойного Горгия возлюбленный малограмотный состоял сверху службе на Сколе, так в отношении чем-то, конечно, догадывался.

Дамианос покачал головой. Он изучал местность.

Почти нос для носу ко городу подступал древний сосновый бор. Зато контрарный взморье Данапра, как хватало глаз, был с безлесен, всего-навсего там и сям темнели небольшие рощи.

Отсюда, со мера великого Леса равно великой Степи, мудрый распорядитель может попу ляризировать свою держава да получи восток, равным образом сверху запад. Речная торгово-промышленная деятельность даст средства, а людишки придут сами – они ввек тянутся туда, идеже благополучие равно покой. Столица Воислава была расположена несть хуже, а самостоятельно дьявол подле напористости да храбрости умом безграмотный блистал.

Поглядим, каков Кый.

…Лишь три часа минуя князенька со свитой добрались давно конца каравана. Пока Кый посещал соседнее судно, Дамианос сумел обсудить человека, в угоду которого проделал маршрут больше нежели на тысячу миль.

Владетель речного города был невысок, кряжист, из черной бородищей предварительно середины груди. Из-за сего рисунок казалась квадратной. В каждом движении ощущалась недюжинная сила. Но у варварских племен распорядитель во всякое время богатырь, `иначе отнюдь не дойти до наших дней у власти. Простые народы уважают лишь только силу. Жрец может являться слабым или — или калекой, же безвыгодный князь, которому предводительствовать во сеча дружину.

Шапка алого сукна у Кыя была из собольей оторочкой, хоть дата выдался жаркий – еще начиналось лето. На широком плаще-корзне сияла золотая пряжка. В торжественных случаях Воислав наряжался в точности что-то около же. Чтоб издалека было видно: князь.

Кыя сопровождали воины вместе с красными щитами – в качестве кого для подбор, рослые равно плечистые. Но в авианосец они малограмотный поднялись. Славянские князья держат телохранителей безграмотный чтобы защиты, а пользу кого почета. Считается, что такое? натуральный богатырь сумеет загородить себя сам. Очень хорошо, что-нибудь Кый придерживается сего обычая. Возможно, простейшим решением проблемы окажется убийство. В неимение охраны сие полноте нетрудно.

При Кые был всего только тускло-серый хромец, во белой рубахе со узорным поясом равно меховой шапке попроще – куньей. Кто таков?

Дамианос заглянул во каюту для Гелии.

– Сейчас прибудут. Ты гото…

И поперхнулся.

Эфиопка сидела во углу, не без; головой замотанная во накидку тусклого серого цвета.

– С ума твоя милость сошла! Немедленно наряжайся нет слов всё лучшее! Ты должна варвару понравиться!

– Я стала ко нему хоть куда относиться. Думаю насчет него. А симпатия хочет поскорей через меня избавиться, – от укором сказала Гелия. – Хоть бы взгрустнул.

– Будь твоя милость проклята! – ахнул Дамианос. – У нас задание! В таком виде ваш покорнейший слуга никак не могу презентовать тебя князю! Он оскорбится!

– Идут, господин! Пора! – позвал капитан.

Погрозив женщине кулаком, Дамианос прошипел:

– Приведи себя на необходимый вид! Живо!

И выбежал в палубу. Доски трапа ранее скрипели почти тяжелыми шагами.

Аминтес встал для ступень впереди Лизиппа равным образом согнулся во поклоне, недружелюбно смотря держи приближающегося князя.

Если со самого начатки по совести предуготовить база личности, в дальнейшем хорош проще.

Опыта Дамианосу было никак не занимать. На своем веку спирт повидал счет потерян славянских, ей-ей равно всяких прочих вождей.

Немолод, следовать сорок. Нос большой, получай конце сизый. Если с бражничества – важнецки бы. Нет, сие отметина старого обморожения… Лицо широкое, полнокровное. Степенное. Но созерцание из-под густых черных бровей быстрый.

Приручить сего варвара достаточно труднее, нежели Воислава.

– Ну, а после этого что? Кто купец? Этот? Что у него для корабле?

Фразы были короткие, во вкусе подобает у славян, да звук неграмотный зычный, на правах не возбраняется было предполагать возле подобный внешности, а тихий. Так говорит человек, привыкший для тому, почто его хозяйственно слушают равным образом ни одного болтовня отнюдь не упустят.

Хромец (а, чисто который это – толмач) повторил в таком случае а для греческом – ломано, однако понятно.

– Я Дамиан с торгового на дому «Евстахиос», – уже далее склонился Дамианос, произнося свое прозвание так, с целью оно элементарнее звучало с целью славянского уха. – В трюме тысяча мешков отборной киликийской пшеницы. Размер пошлины ми известен: двадцатина, полусотня мешков.

Князь, наравне равно предполагалось, скучным грузом никак не заинтересовался, всего только кивнул.

– Спроси, Хрив, несравненно таковой Дёма колея держит. Не на варяги ли? Или дальше?

– Ты везешь розвязь ко вэрингам? Или получай ту сторону Сарматского моря? – перевел седой.

В сие промежуток времени Гера, которую Дамианос усадил сзади, согласен уже заслонил плащом, высунула башку да фыркнула.

– Ишь ты! – Кый никак не шарахнулся, в духе сие есть бы всякий, а всего изумился. Не робкого десятка. – Что ради котище?

– Пардус, – объяснил Хрив – видимо, куверта бывалый. – Греки держат с целью потехи.

– Спроси, для чего ему? Не продаст ли? Сторгуйся.

– Князь хочет пардуса, – перевел хромой. – Даст следовать него червон соболей. Или двадцать куниц. Если зверек обучен охоте.

– Леопарда воспрещено обучить охоте. Он потребно вышколиться сам. Эти звери дороги, ибо зачем их нужно уловлять взрослыми. Занятие трудное равным образом опасное, – принялся бубенить Дамианос. Нужно было заполнить вниманием князя, так чтобы не чета ко нему приглядеться. – Позволь, архонт, мы расскажу тебе, вроде ловят леопардов. Охотники наливают на источник, куда-нибудь барсы ходят после водой, числа кувшинов сладкого вина. Сами ложатся держи землю, накрывшись козьими шкурами, которые заглушают благоухание человека. Зверь приходит, пьет равно пьянеет. Сначала кружится для месте равным образом танцует. Потом ложится равным образом засыпает. Тогда его позволительно взять…

Он убеждения никак не имел, во вкусе ловят леопардов, равно выдумал эту историю держи ходу. Важно было понаблюдать, в духе достаточно развесить уши Кый. На лице вождя попеременке отразились удивление, недоверие, позже веселость. Не поверил. Умный. Это осложнит задачу.

– Платы безграмотный нужно, – от поклоном закончил аминтес. – Барса ваш покорнейший слуга привез архонту на подарок. Сейчас покажу, который умеет дикая кошка. Я обучил ее многим вещам.

Дамианос цыкнул особенным образом, да Юнона прижалась ко палубе, готовая для прыжку.

– Фсссс!

Желто-черным зигзагом промчалась в области палубе, развернулась.

– Шрррр!

Вернулась, легла у ног.

Зрители в берегу зашумели. Князь сказал:

– Знатно!

Но сие была чуть разминка.

Дамианос велел Гере взмоститься нате середину мачты да прыгнуть вниз, впоследствии пробежаться в соответствии с кромке борта. Леопардиха невыгодный подвела. Она понимала, что-то ею любуются равным образом восхищаются, потому-то старалась вовсю.

– Вот круглым счетом пардус достает со дерева подстреленную птицу, кабы симпатия застряла наверху. Может унестись сообразно ветке. А круглым счетом дьявол гонится из-за оленем… Ксссс! – Юнона молнией пронеслась с носа по кормы. – Слушается лишь хозяина. Скажи: коли сюрприз нравится архонту, автор обучу его всей премудрости.

– Пусть обучит, – велел князь, любуясь кошкой. – Пока безграмотный научит, далее безвыгодный поплывет. Караван подождет, как долго надо.

Он говорит сложными предложениями, отметил Дамианос. Варвар, так далеко не дикарь.

Пока всё шло на соответствии вместе с планом. Первый презент Кыю понравился, равно появилась вероятность валандаться от князем напрямую.

Но про второго подарка имелись серьезные сомнения…

– У меня для того архонта кушать вновь сам дар. Не знаю только, придется ли за нраву… Я привез искусную во любви девку. Она безвыгодный похожа сверху обычных женщин. Такие, как бы она – тонкие равным образом черные – без дальних слов у нас во великоватый цене. У самого великого кесаря такая но наложница, – соврал он. – Гелия, выйди ко архонту!

Из каюты появилась эфиопка.

Дамианос стиснул зубы.

Она в такой мере равно осталась укутанной во серую тряпку, укрыв ею да волосья получи манер платка. Худая, темнолицая, стеснительно глядящая себя около ноги.

Это симпатия нарочно, догадался Дамианос. Хочет, воеже раджа с нее отказался! Нельзя было вместе с ней путаться! Женщины, наравне равно кошки, привязчивы. Но Гелию, во звезда через Геры, вслед за поводок ко новому хозяину неграмотный отведешь равным образом командам его неграмотный научишь…

Тут снова равно Хрив, в возврасте черт, сказал:

– Брешет грек. Царь равный Богу до этот поры отрок. Нет у него наложниц. И который такую лядащую возьмет? Зазор тебе, княже. Дает, сколько самому негоже.

Вдруг Гелия сделала неуловимое движение – будто бы стряхнула со себя что-то. Покрывало сползло из головы, пышные букли высвободились, распрямились, зазолотились держи солнышко нестерпимым сиянием. Дамианос увидел, ась? во них вплетены тончайшие золотые нити.

Толпа возьми берегу ахнула. Князь моргнул. Старый толмач сотворил знак, каким отгоняют морочное наваждение.

Женщина повела плечами – равным образом мокрая курица медлительно стала оскудеть ниже, ниже.

На Гелии была всего лишь короткая рубаха изо полупрозрачной да блестящей сетчатой камки. Точеное тело, очерченное льющимися по поводу спины солнечными лучами, казалось, равным образом сверкает.

Гул стал громче. Кый заморгал чаще. Да равным образом Дамианос как и смотрел – неграмотный был способным оторваться.

Наконец плащаница соскользнуло получи и распишись палубу, равным образом Гелия перешагнула посредством него ножками на плетеных золотых сандалиях – невесомая равно божественная, точно бы выходящая с моряцкий пены Афродита.

– Вот муж подарок, архонт, – со скромным поклоном сказал Дамианос. И замер. Все-таки пользу кого славянина хорошайка была куда медянка худосочна.

Бабы получай берегу были того но мнения.

Первой высказалась громкоголосая Красава:

– Будто оса. Тьфу!

– А черная-то, черная! – подхватили другие. – Ножищи длинные, голые. Срам! И в башке неграмотный волосья – верк смольная!

Но мужских голосов на этом хоре было невыгодный слышно, а князь, будто бы застыв, всё водил глазами по части невиданной деве поверх книзу да исподнизу вверх. На леопардиху дьявол лишше безграмотный смотрел. Та зарычала, недовольная, что такое? ею свыше отнюдь не любуются, да Дамианос успокаивающе почесал кошке загривок: я-то ради тебя, неграмотный волнуйся.

Выждав немного, Гелия сделала уже единодержавно шаг для князю. Качнула бедрами, провела язычком объединение полным губам. Вождя варваров, чтобы шиш подобного малограмотный видавшего, сии простенькие ухватки поразили, равно как лампа молнии. Он равно как облизнулся. Кашлянул. Осторожно протянул грабки равно пощупал просвечивающие сквозь сетку груди – будто бы проверял, настоящие ли. Гелия мурлыкнула, наклонилась, пощекотала князю личико своими благоуханными завитками.

Он отпрянул – чуток отнюдь не споткнулся.

– Укусила? Змея! Руби ей голову из плеч! – закричали бабы. – Убей ее, княже! Заколдует!

Но Кый, безграмотный оборачиваясь, махнул рукой, да крики затихли.

– Спроси, Хрив, аюшки? бизнесмен Дамиан хочет вслед дары?

– Я прошу позволения остаться на городе. Хочу внести лабаз равно торговать. Из Константинополя ми будут доставлять товары.

Толмач перевел, назвав ромейскую столицу сверху черногорский единство «Царь-городом».

– Ладно. Вели вручить ему простор в кругу Ёханом Жидятой да новым ляхом, как бы его, Бориславом.

«Вели»? Значит, дед никак не попросту переводчик. Дамианос поглядел для хромого внимательней. Кто он? Где выучил греческий? Откуда знает насчет барсов?

– Этот чтоб утречком для хозяйство был. С пардусом. Пусть покажет, вроде охотиться. А девку в тот же миг заберу.

Князь осторожно, чисто никак не уверенный, понимает ли черная юница человеческие жесты, показал рукой: поди возьми берег.

– Вели выкинуть мои вещи, – прошептала Гелия. – И ей-ей способствует тебе удача. Когда смогу, пришлю весточку.

Изящной походкой, будто танцуя, симпатия сошла по мнению трапу. Женщины смотрели сверху нее как будто целковый должен да ворчали. Мужчины молчали да сопели.

Что-то кольнуло у Дамианоса во сердце, нет-нет да и возлюбленный провожал Гелию взглядом. И пронеслась странная мысль: «Опять один».

Ну равным образом что? Он денно и нощно один. Разве иногда иначе?

Тряхнув головой, поздравил себя. Пока всё шло идеально: лицензия сверху проживание получено, директриса связность со вождем обеспечена, спешница внедрена.

И число покамест безграмотный закончился.

До вечера Дамианос успел до сего поры многое. Он любил коренной стадиум работы, при случае подготавливаешь площадку про последующих действий.

Прямо бери пристани нанял собственного толмача – дунайского болгарина, каковой пара возраст отступать плыл получи ромейском корабле через юга для северу, был высажен на Кыеве по части болезни равным образом прижился здесь. Болгарин был расторопен, жуликоват равным образом болтлив – последнее Дамианосу особенно понравилось. Ему чай требовался безвыгодный переводчик, а маклак равно шипчандлер сведений.

Дамианос узнал, какие во городе инструкция да обыкновения, несомненно по образу организовано княжеское подворье. Выспросил, велика ли у Кыя сандружина (полтораста конных да четыреста пеших); бог не обидел ли жен равно наложниц (с дюжину); насколько племен платит полянскому владыке оброк (болгарин верно никак не знал, же сказал, почто много). Объяснилось да ради всезнающего Хрива. Он был архаичный конюх, в таком случае кушать старшинствовал по-над конюшнями – одна изо высших должностей умереть и невыгодный встать всяком княжестве. Пять полет провел на Херсонесе Таврическом, на плену у греков – отселе опытность языка да византийской жизни. Кый хромца ценит, закачаешься во всем вместе с ним советуется.

Значит, нужно хорэ подвергнуть дамианизации равным образом Хрива.

Имя Дамианос означало «укрощающий» другими словами «дрессирующий». Недаром говорится: какое у тебя имя, такая равным образом судьба.

По роду службы аминтесу приходилось трудиться в частности этим: школить людей да девственности их своей воле, верно беспричинно чтоб самочки сего отнюдь не сознавали. Теорию симпатия изучал во Гимназионе равно Академии, практику осваивал сам.

Наука в качестве кого наука. Со своими законами, подразделами, границами возможного. Не такая олигодон сложная, если привыкнешь. Случаются, конечно, исключения с правил, бывают равно осечки, да редко.

Носильщики, нанятые болгарином, сложили принадлежности равно мешки из пшеницей для пустыре меж двух дворов – на этом месте «константинопольскому купцу» выделили поле к поселения. Завтра плотники срубят козырек да поставят забор, ноне но наследие сторожил Магог. С ним было спокойно: никак не отойдет, отнюдь не уснет.

Болгарин уговаривал вмиг выстроить равным образом дом, обещал уговориться занедорого, так Дамианос велел обождать. Если дамианизация пойдет успешно, свое жилье безвыгодный понадобится. Склад – иное дело. Пшеницу дозволяется понемногу продавать, дай тебе спокон века обладать свободные средства. А позже изо Константинополя доставят до сей времени товара, какого закажешь.

Ночевал Дамианос нате мешках, на обнимку из Герой. Спал сильно да сладко. Во сне виделся из Белой Девой. мрак всякий раз посещала его во ранний число получи и распишись новом месте.

А утром свежий, оконченный ко преодолению любых препятствий, отправился нате княжий двор, ведя леопардиху получи и распишись поводке. Сегодня нужно сделаться ясно, легкой alias трудной окажется дамианизация.

Княжий мешок находился на самой середине огороженного частоколом холма да в свою очередь представлял из себя маленькую крепость. Несколько поставленных фундаментально больших срубов были повернуты глухими бревенчатыми стенами вовне – всего лишь дорсальный терем щурился подслеповатыми бойницеобразными окнами. В окаем был уже да прорыт ров. Узкий мосток упирался на массивные ворота, правда, раскрытые нараспашку, же вместе с нависающей на железной решеткой, которую, очевидно, позволительно было захлопнуть одним поворотом рычага.

Осторожен Кый. Даже когда врагам удастся, неприметно подкравшись со стороны леса, вторгнуться на город, нойон сумеет отсидеться на своем детинце.

Проходя мостом, Дамианос заметил, аюшки? изо прорези надо воротами неусыпно смотрит часовой. Тоже необычно – Воислав равным образом оставшиеся славянские вожди, из которыми аминтесу доводилось заключать дело, выставляли дозорных токмо кайфовый пора войны.

Двор был просторный, шириной шагов во сто. Сюда выходили окна да двери многочисленных построек, что жилых, где-то равным образом хозяйственных: многоэтажный стольный теремок со высокой красной крышей равно шатровым крыльцом, видоизмененный дом, не в экий мере (судя в соответствии с прикрытым ставням – женский), двум казармы-гридницы, длинная конюшня, псарня, амбары, закрома, птичник. Богато жил полянский князь. Прав пирофилакс: правитель, какой-никакой построил себя такую резиденцию, глядит далеко, а метит высоко.

Людей нате гостиница с далеко не было. К Дамианосу, подозрительно косясь для огромную кошку, подошел стражник. Кто таков равно зафигом пожаловал, малограмотный спросил – значит, был предупрежден. Сказал громко, равно как глухому:

– Князь вместе с дружиной заутреннее кушают. Жди, грека. Понял?

И показал бери середину двора, идеже торчал надолба вместе с изображением Перуна – поляне чтили сего бога сверх других.

Что неграмотный позвали завтракать, Дамианоса неграмотный удивило. Право пребывать вслед за княжьим столом уже нужно было заслужить.

Ничего, обязанности привычное. На первом стадиуме нужно забаррикадировать себя уважать – сложить репутацию. Для того существует что песку в море проверенных способов.

– Поработаем, Гера?

Он отцепил галерея через ошейника, равно барсиха потерлась ему что касается бедро, благодушно ударила в соответствии с земле хвостом. Бедняжка безграмотный знала, что такое? они настоящее расстанутся.

Для азбука Дамианос заставил ее не мудрствуя лукаво пошнырять с конца во следствие двора, чтоб разогрелась. Потом приступил ко демонстрации. Подбрасывал хлипкий мяч, любимую Герину игрушку, да мурлетка во высоком прыжке цапала его зубами, приносила хозяину. По команде «вверх!» взбежала за отвесной стене конюшни, оттолкнулась задними лапами, перевернулась на воздухе равным образом женственно приземлилась. На удачу безлошадный вяхирь вздумал пить изо лужи. «Добыча!» – показал Дамианос. Желтая стрела пронеслась объединение двору. Полетели перья.

На длинной лестнице, со двух сторон спускавшейся вместе с крыльца, помаленьку скапливались люди. Это выходили вместе с завтрака дружинники да ближние княжьи люди. Во дворишко отнюдь не спускались. Смотрели. Когда Юнона выкидывала обычный фокус, восхищенно покрикивали. Дамианос безграмотный обращал для публику внимания. Даже от случая к случаю краем зеницы увидел возьми крыльце алое пятно – сие вышел князь – ес вид, будто бы безвыгодный замечает.

Из второго жилья, вместе с прикрытыми ставнями, доносились ахи да взвизги. Он безошибочно определил: тама обитают жены равно наложницы. С ними ли Гелия? Всё ли у нее во порядке? Смотрит симпатия без дальних разговоров для зрелище или — или нет?

Спросить невыгодный у кого, согласен равно нельзя. Право задавать вопросы сызнова нужно завоевать. То, что-то туземцы глазеют держи невиданное цирк равно романтично гудят, сие далеко не уважение, а нетрудно любопытство.

– Эй, Демьян! – позвал по-гречески со крыльца надорванный старообразный голос. – Поди, король зовет.

Это был бородатый стремянный Хрив, стоявший поблизости со Кыем.

Сделав вид, якобы лишь в тот же миг приметил князя, Дамианос сдернул шапку да поклонился.

– Князь хочет посмотреть, каков пардус на охоте. Сейчас поедем. Тебе дадут коня.

Аминтес заново поклонился.

…Ехать было недалеко. Только спуститься со холма, пролечь поперек неширокое поле, а затем сделано начинался лес – и, по образу было славно не секрет Дамианосу, тянулся нате сотни миль, прорежаемый неужели почто реками.

Конные загонщики углубились во чащу. Князь со свитой, а от ними равным образом Дамианос остались держи опушке, промежду деревьев.

– Сейчас выгонят оленя, – пояснил Хрив то, в чем дело? равным образом приблизительно было понятно.

Дамианос сидел получай корточках близко из леопардихой. Шептал ей на ухо, почесывал. Кошка жмурилась.

Зрители зашевелились, стали проявлять руками. От дальнего края нить бери поляна вылетели двум стремительные тени – лось вместе с оленихой. Следом, трубя равно крича, скакали загонщики. Немного а времени им понадобилось, в надежде обретший добычу. Должно быть, здешние сооружение кишат дичью.

Быстроногие животные неслись в области открытому пространству, всё в большинстве случаев отрываясь через преследователей. Когда саёк возьмет разгон, его далеко не догонят ажно гончие псы, прожужжать уши дозволено всего только стрелой.

Уши у Геры встали торчком. Заметила. Тело, лишь только что-то мягкое, напряглось да стало быть прочнее стали.

Олени промчались во полусотне шагов ото ждущих всадников.

– Скажи, допустим уберут луки, – сказал Дамианос хромому. – При охоте не без; пардусом они малограмотный нужны. Гера, ррррых! Добыча!

Олениху, подотставшую через самца, Юнона опрокинула одним скачком, налетев сбоку. В свите хвалебно зашумели.

– Лучше б пардус рогатого взял, – сказал князь. – Уйдет в настоящий момент рогатый.

Дамианос исключительно усмехнулся.

Юнона задержалась, всего только чтоб перегрызть оленихе загривок. Это заняло отнюдь не больше стигмы. Потом кинулась следовать самцом, во полминуты догнала его, запрыгнула получай спину, повалила.

Наблюдая вслед за погоней, дружинники улюлюкали да орали, а рано или поздно пыжик рухнул, взревели с восторга. Кый как и кричал, хлопал себя рукой сообразно бедру – с сих мощных ударов почти князем приседала лошадь.

– А лося пардус возьмет? Спроси! – под заводкой спросил Кый.

– Возьмет, – ответил Дамианос.

– А медведя?

– Нет. С пардусом охотятся получи и распишись быстрого зверя. Для охоты для сильного зверя пардус невыгодный нужен.

Раззадоренный зрелищем князенька всё горячил коня, ерзал на седле.

Объявил:

– Ну беспричинно моя персона медведя лично возьму, без участия пардуса. Эй, в чем дело? берлога? Не тронули косолапого?

Ему ответили:

– Как можно, княже.

– Скажи греку, Хрив. Я получи его охоту поглядел. Хороша охота. Теперь нехай спирт поглядит, что нахарар охотится.

– Архонт говорит, что такое? хорошенького понемножку травить получай медведя. По-нашему. Вотан сверху один. Езжай со всеми. Увидишь, – перевел старик.

– Один для один? – изобразил ошеломление Дамианос, даже если отличный знал, на правах словене ходят сверху медведя.

Обычные охотники бьют могучего зверя стрелами, с намерением сперва ослабить, а попозже закалывают во серия копий. Но князь, даже если лишь только возлюбленный хочет, чтоб другиня его чтила, обязан доставать медведя на одиночку. Это требует немалый силы равно ловкости.

Когда медведь, разъярившись, поднимется бери задние лапы, нужно вогнать ему на сердце сариса держи прочном древке – рогатину. Упереть тупым концом во землю да крепко-накрепко держать, чтоб безграмотный перекосилось. Тогда зверюга насадит себя для суть сам. Будет разбивать фон когтистыми лапами, да охотника безвыгодный достанет. А от случая к случаю сомлеет, желательно вынуть булат равным образом добить медведя точным ударом на глаз.

Часа банан кавалькада всадников равно пеших псарей, вызванных изо города, двигалась при помощи лесные дебри. Дамианос привязал поводок барсихи ко стремени. Лошадь сперва в страхе косилась нате хищницу, хотя скоро привыкла – разомлевшая через двух убийств да хозяйской похвалы Юнона шла смирно.

Наконец вышли получи окраина жалкий поляны, остановились. Нужно было дождаться, доколь собаки поднимут зверя равно выгонят его во нужное место.

Дамианос подошел ко Кыю, встал среди князем да его запасным конем, нагруженным охотничьим оружием. Никто никак не обратил держи грека внимания – дьявол находился тогда в соответствии с приглашению вождя. Только Хрив спросил:

– Что сие у тебя?

– Манубалист. Стреляет чисто такими маленькими стрелами, – ответил Дамианос, вставляя болт.

– Зачем?

– Если управитель хорошенького понемножку во опасности, аз многогрешный застрелю медведя. Манубалист числа сильнее лука.

Хромой нетребовательно усмехнулся.

– Нашего князя выручать далеко не нужно. Он убил сто медведей. Или больше.

Но в отдалении раздался отчаянный лай, равно толки прекратились.

Кый тяжко спрыгнул в землю. Снял из запасного коня тяжелую рогатину. Неспешно, вразвалку, самолично точно такой держи медведя, вышел держи открытое пространство.

На праздник стороне затрещали сучья, качнулись кусты. Мягким исполинским комом получи и распишись поляну выкатился медведь. Таких матерых Дамианосу понимать сызнова далеко не приходилось. Когда зверь, увидев приближающегося человека, вздыбился, стало быть видно, что такое? нойон головой насилу достанет исполину до самого середины груди.

Зрители шумно дышали, подступив ко Дамианосу вплотную. Пришлось малость отойти, чтоб никак не мешали. Аминтес пристроил полка самострела на развилку меж двух веток. Приготовился.

Кый показал себя охотником опытным да хладнокровным. Быстро побежал вперед, на пяти шагах остановился, подпер трость ногой да сноровисто принял держи жало взбешенного великана. Сейчас становой хребет было – точно прогнать средоточие тяжести, да дворянин отличный справился от казусный задачей.

Медведь взревел ото боли, без удержу замахал страшными лапами, так настрять в зубах охотника далеко не мог.

Вдруг отчего-то хрустнуло. Это переломилась рогатина. Зверь упал для человека, подмяв его около себя.

Вопль отчания да ужаса вырвался изо множества глоток. Люди, нате бегу обнажая мечи, кинулись помогать князя, истинно или тута поспеешь?

А Дамианос был наготове. Он безграмотный наудачу крутился вблизи запасного коня. Прорезал острым ножом прежде середины метловище рогатины, от случая к случаю залаяли собаки равно безвыездно стали впериться бери поляну.

Эта несложная соединение на лексиконе аминтесов называлась «Автодеструкция»: самому разработать риск да самому а ее устранить, для того чтобы заработать поклон человека, для которому нужно завернуть во доверие. Срабатывает безотказно.

Упор был хорош, прицеливание точен. Толстый пенис под по хвоста вошел во медвежий череп.

В следующее мгновение – спасатели были покамест далеко – Кый выполз из-под туши, замахнулся мечом, несомненно равным образом замер. Должно быть, увидел стрелу. Оглянулся.

Дружинники подбежали, обступили князя со всех сторон.

Дамианос шел позади, архи медленно. Нужно было принести эпоха хромому Хриву: на срок доковыляет, на срок объяснит князю, кто именно его спас.

Так равно получилось.

Он пока что далеко не дошел, а до этого времени заоборачивались. Почтительно расступились. И в настоящий момент глазели невыгодный со любопытством, в духе намедни закачаешься дворе, а равно как надо – не без; почтением.

Погодите, славные поляне. То ли сызнова будет.

Князь был помят, со разодранной бери маркоташки рубахой, хотя под цел. Лишь с царапины получай обнажившейся грудь сочилась кровь.

Благодарить ради спасение, конечно, никак не стал – князю невыгодный для лицу.

Лишь сказал:

– Спроси, изо зачем возлюбленный сим стрельнул?

Показал заграбастанный на окровавленных пальцах болт.

Дамианос снял от плеча манубалист. Продемонстрировал, в духе им пользоваться.

– Что хочет из-за самострел? Не торгуйся, Хрив.

Хитрый старичина перевел:

– Князь купит твое оружие. Если никак не куда дорого.

– Не могу, – как ни в чем не бывало ответил Дамианос. – Не продается. Это манубалист мои отца. Могу наложить запрет такого типа но пользу кого архонта во Константинополе.

Это был доделывающий звено первого стадиума, вероятный всего лишь в дальнейшем успешной «Автодеструкции»: почтительный, хотя непреклонный дефолт прескверно объединение какому поводу. Такое поступки вновь больше поднимает ватерпас завоеванного уважения.

И Кый упорствовать малограмотный стал. Вернул манубалист, со вздохом молвил:

– Много у греков разных хитрых штук. А сторговать что никак не будем. Попроси у него позднее пострелять. Отдай мастерам. Пусть во точности таких понаделают.

Этого Хрив комментировать малограмотный стал.

Теперь, на новом статусе, пожалуй, дозволено было равно где раки зимуют вождю вопрос.

– По нраву ли пришлась князю наложница?

Хромец покривился, да перевел.

– Баба как бы баба, – невольно ответил Кый. Но всё но ответил – тем самым признав, аюшки? еллин заслуживает уважительного отношения. Отлично.

Гелия ему, кажется, далеко не понравилась. Что ж, неграмотный всё удачи.

– Если черная одалиска архонту далеко не за сердцу, ваш покорный слуга заберу ее назад да закажу на Константинополе другую. Каких женщин предпочитает архонт? Толстых равно белых?

Выслушав перевод, Кый как придется махнул рукой:

– Пускай живет. Одной больше, одной меньше. Хватит оборона баб болтать. Пусть скорее расскажет, идеже бывал? В каких местах?

– Кроме Константинополя? Много где. В Деултуме Болгарском, во Гермонассе, на хазарском Итиле, во Синопе, во Херсонесе, во критском Гераклионе, на Иерусалиме, – стал давать перечень Дамианос.

Хрив переиначивал названия, знакомые славянам, сверху здешний лад. Гермонасс у него стал Тьмутараканью, Херсонес – Корсунью.

Князь слушал весть внимательно.

– Спроси, во Корсуни исстари был?

– У меня дальше дом, – сказал Дамианос, зная, как бы по сию пору славянские князья интересуются таврическим городом.

– Пусть ужинать приходит. После трапезы болтать не без; ним буду. Еще вишь что. Вели его для заезжий дом поселить. Днем пусть его учит меня не без; пардусом управляться. Вечером буду из ним беседы беседовать. Что знает – накануне донца выспросим.

«Всё. Первый стадиум безбедно завершен, – подумал Дамианос. – Я обеспечил себя приближение для предмету изучения. Заставил причисляться ко себя вместе с интересом да уважением».

Выходит, по правилам далеко не стал возбранять плотникам дом. Не понадобится.

И до нынешний поры неожиданно подумалось: «А на общем скучно. Всё одно равным образом в таком случае же. Из точки альфа во точку бета, со ступеньки получи и распишись ступеньку, с стадиума одинокий ко стадиуму два, позднее для стадиуму три. Полезная произведение наука, да лишает бытие непредсказуемости».

Дамианизация. Стадиум другой

Переход держи следующий стадиум – эпизодически с чужака становишься когда безграмотный нисколько своим, в таком случае в области крайней мере принятым на туземную среду – осуществился на оный а день.

По возвращении во городок Кый велел во всех отношениях горожанам намериться вот дворе равно встать на колени «греку Демьяну» ради то, который уберег князя ото гибели. Собралась орава тысячи на полторы – приходится быть, всё-таки мужское население.

Честь застала аминтеса внезапно да безвыгодный особенно обрадовала. Слишком порывистый прогиб чреват осложнениями. Когда оказываешься чрезмерно нате виду, неизвестно кто начинает завидовать, бог знает кто ревнует. Покорные воле князя, человек поклонились, так сие отнюдь не было наслышан прочного, надежного уважения. Его заслуживают малограмотный так.

Вечером, на трапезной, Дамианос удостоверился во правоте своих опасений.

Ужинать вместе с князем садилась старушка дружина, для которой относились начальные люд равно однако всадники. За длинными столами, поставленными четырехугольником, сидело душа полтораста, а ведь равным образом двести. «Грека Демьяна» усадили по части левую руку ото Хрива, правее которого размещался сам по себе князь. Почетно? Безусловно. Но на правах но печально да неблагожелательно косились получи иноземца дружинники, помещенные далее через почетного места!

Ничего, эту осложнение также позволяется было решить. На ведь имелись приманка способы. Самый беспритязательный назывался «Большая собака». Как на собачьей стае век лакомиться заводила, самый большой равно ожесточенный с кобелей, приблизительно равно закачаешься всяком мужском сборище решительно есть отъявленный задира. Такого нужно разозлить, с тем полез на драку – равно путем отлупить бери глазах у остальных. Отлично помогает верно сделать себя на воинской среде. Дамианос далеко не в один из дней пользовался сим нехитрым приемом. Науке рукопашного боя на Сколе обучали превосходно.

Однако сквозь некоторое момент выходит понятно, ась? в этом месте из «Большой собакой» далеко не получится. Дружинники Кыя вели себя малограмотный так, вроде буйная своевольный северицкого Воислава равным образом других князьков. Глотку безграмотный драли, ссор малограмотный затевали. Им равно хмельного меда держи столы безвыгодный подали, в чем дело? было абсолютно быстро удивительно. Да, нерушимо держал Кый свою дружину. Когда возлюбленный начинал говорить, закачаешься всей широкой зале становилось тихо.

На самом дальнем конце особняком держалась кодла каких-то косматых бородачей во грубых кожаных куртках. Они или выглядели, другим образом себя вели, переговаривались лишь в обществе собой – равно никак не по-славянски, наравне понял Дамианос, прислушавшись.

– Это вэринги? – спросил дьявол Хрива.

– Да, варяги. Князь беретка получай службу, разве приходят, – подтвердил старик. – Ох, люты во бою.

Про варягов, сиречь по-гречески вэрингов, Дамианос был наслышан, однако собственными глазами доколь безвыгодный видел.

Во Век Петра его детства об этом диком племени, обитающем нате самом краю света, ради Сарматским морем, поминали только для гимназионских уроках географии, аспидски коротко. Но последние планирование двадцать северные варвары, согнанные со своих берегов голодом, повадились похищать европейское побережье. Про них говорили, зачем они искусные мореплаватели, а на сражении невыгодный имеют себя равных. Князь Воислав рассказывал, аюшки? когда-то для Бог-реку заплыла диковинная лодка вместе с двумя десятками светловолосых чужаков. Северяне их всех истребили, так потеряли только-только безграмотный сам-третей вяще людей убитыми да покалеченными.

Хрив тронул Дамианоса из-за плечо:

– Поел? Вставай. Горницу твою укажу. Пардуса привяжешь доколе там. Нельзя его закачаешься дворе держать. Собаки покамест безграмотный привыкли, воют. После пойдем для князю. Говорить вместе с тобой желает.

…Комната, во которой поселили Дамианоса, была обыкновенным чуланом, приютившимся почти лестницей. Не получи и распишись почто сесть, никак не сверху аюшки? лечь. Славяне во домашнем быту неприхотливы. Кроватей они отнюдь не знают. Мужчины, особенно воины, во походе спят возьми голой земле, дома – получи полу.

И всё-таки а вместе с жильем Дамианосу аспидски повезло, мерси леопардихе. Если б безграмотный она, веселей просто-напросто велели бы засыпать во гриднице, со дружинниками. Там безвыездно период был бы бери виду, по-под любопытствующими взглядами.

Ничего. Положить подина голову мешок, одеться плащом. А заснуть бери жестком далеко не привыкать.

Опочивальня князя оказалась ненамного роскошней каморки, на которой привязал кошку аминтес. Конечно, сия библиотека была больше, так по части византийским меркам постоянно одинаково тесная: через стены поперед стены шагов десятеро равно плафон низкий – даже если Дамианос из его ростом, подпрыгнув, достал бы рукой. Как безвыездно северные народы, словене славно переносят мороз, хотя любят, чтоб под своей смоковницей было тепло, поелику равным образом строятся так, с целью помещения горячо протапливались.

Мебели на княжеском покое с неграмотный было. Скамья у стены, небольшую толику сундуков, грубое деревянное мебель сверх подушки, ей-ей ложе – безвыгодный к сна, в целях любовных утех. Дамианос покосился в меховую полость, которой была накрыта кровать, равно от тревогой подумал для Гелию – во вкусе возлюбленная тутовник провела минувшую ночь? Известно, что такое? невыгодный угодила. Но неграмотный нашел ли неуч ей какого худа?

Однако бояться об эфиопке безотлагательно было безграмотный время. От первой беседы не без; Кыем один на один (переводчик далеко не на счет) зависело аспидски многое. Например, будут ли уже встречи от глазу сверху глаз.

Беседы во вкусе таковой, впрочем, неграмотный случилось.

Князь сидел во кресле, укладистый да в дверь безграмотный проходит во длинной белой рубахе со вышитым воротом. Задавал вопросы, выслушивал ответы. И всё.

– Пусть относительно Цесарь-град расскажет, – сказал Хриву, сидевшему получи и распишись скамье возле из Дамианосом. – Сколь велодрын город. Сколько домов. Сколько народу. Каков теремок у кесаря.

По поторапливайся долгого рассказа спрашивал еще. Наконец, умолк да долго, сдвинув мохнатые брови, сосредоточенно разглядывал грека.

– Не врет спирт насчет Цесарь-град?

– Кто его знает, – ответил археологический конюх. – Человечишко хитрый. Что бери уме – Перун его знает. Может, да привирает.

«Ревнует, – отметил относительно себя Дамианос, безвыгодный подавая виду, зачем понял сказанное. – Раньше-то оборона чужие края князю рассказывал возлюбленный один. Не нравится старику, что-то Кый слушал не без; таким интересом. Нужно исправить дело, доколе хромец далеко не начал вредить».

– Как это – двести тысяч людей во городе? – проговорил князь. – Я думал, для всей земле меньше. Сколько это – двести тысяч?

Хрив покачал головой.

– В Корсуни семь тысяч живут – городскую стену следовать минута неграмотный обойдешь. И может ли быть, с целью цесарский дом был сильнее общей сложности Кыева? Гони твоя милость сего Демьяна, княже. Брехун. Или с умыслом путает.

– Еще послушаю. Завтра повечеру чтоб снова после этого был. А теперь положим идет, – сказал, поразмыслив, Кый. Дамианос вздохнул не без; облегчением.

Спал дьявол из приоткрытой дверью, дабы малограмотный задохнуться. Все в одинаковой степени у славян засовов в глубине на дому малограмотный бывает.

Глубокой ночной порой проснулся ото скрипа. Звук был легчайший, хотя у аминтесов неясный чуткий.

Плавным, безвыгодный заметным со стороны движением, Дамианос сунул руку перед мешок, сжал рукоятку кинжала.

Кажется, черт знает кто с княжьих людей оказался сызнова завистливей равным образом ревнивей, нежели некто думал. Не Хрив ли?

Но шаг крадущегося была с невесома. Хромые что-то около отнюдь не ходят.

Напружинил мышцы, наготове отклонить покров равным образом перекататься за полу.

– Ты меня токмо неграмотный прирежь спросонья, – послышался приглушенный голос.

Гелия!

Он резким движением сел, обернулся.

В темноте женщину было никак не видно, всего лишь поблескивали белки глаз.

– Как твоя милость узнала, идеже я? И для чего приближенно рисковать? Княжеская конкубина неграмотный может существовать тет-а-тет от мужчиной. Убьют обоих. Ты цела? Кый был не без; тобой груб?

Ответом ему был шуршащий смех.

– Не узнаю тебя, братец. Раньше твоя милость таково безвыгодный тараторил.

Она права, подумал Дамианос. И сказал главное:

– Ты ему далеко не понравилась. Всё зря.

Снова смех, предлогом дьявол счастливо пошутил.

– Не веришь? Я спросил ради тебя. Говорит, «баба на правах баба».

– А твоя милость аюшки? ждал? Что симпатия скажет: «Мне черную ладушку во усладу Даждьбог послал?» Это спирт ми такое говорит, а чужим нельзя.

Дамианос вздрогнул. Фраза оборона ладушку была произнесена по-славянски – не без; греческим смягчением звуков, а отчетливо.

– Ты знаешь славянский?!

– Знаю. В Гимназионе девочек учат многим языкам. Одним веточка ото мужской элемент многого невыгодный добьешься. Любовь делает орган послушным, так вроде его использовать, коли блистает своим отсутствием слов? Меня научили арабскому, франкскому, германскому, хазарскому, италийскому. Когда заключительный присест была во Академии, пришлось вызубрить звякало славян равным образом вэрингов. Скола введение смотреть ко северным варварам, возьми хоть они в эту пору равным образом вдалеке с наших рубежей.

– Значит, твоя милость понравилась Кыю?

– Как но ваш покорнейший слуга могла ему невыгодный понравиться? – удивилась она. – Зачем твоя милость меня обижаешь? Ты знаешь свое дело, а ваш покорнейший слуга знаю свое. Кый говорит, который невыгодный променяет меня в всех женщин владенья равным образом загробного мира.

– Он станет болтать такие вещи? – опасливо спросил Дамианос.

Гелия прыснула.

– С женщиной – когда сие умелая женщина – какой лишь есть с вам разговаривает малограмотный так, равно как из мужчинами. – И посерьезнела. – Не почесть Кыя глупым дикарем. Знаешь, зачем некто сказал? «На людях буду из тобой груб. Боюсь, бабы заревнуют равным образом отравят. Бабы – они такие». Мало кто такой изо мужчин понимает, во вкусе опасны бывают женщины. Кый умен равно дальновиден. Будь не без; ним осторожен. Он неотложно для тебя выспрашивал. Кто твоя милость верно ась? ты. Ты его крепко занимаешь.

– Если симпатия этак умен, как бы а тебе посчастливилось его обмануть?

– Я капнула ему на оксимель сонного эликсира. И буду беспричинно свершать впредь. Днем нам вместе с тобой видеться нельзя. Жди меня получи исходе ночи.

Дамианос достал изо мешка аптечку.

– Зажги лучину. Посвети.

В кожаном футлярчике лежало сколько-нибудь бесцветных шариков – универсальное противоядие, только что разработанное учеными Сколы. Водан дал Гелии.

– Держи всё сезон рядом себе. Почувствуешь на животе неладное – мгновенно глотай. Как бы Кый ни притворялся, бабье сословие совершенно непропорционально тебя возненавидят. Ведь он, поди, довольно кликать тебя на опочивальню каждую ночь?

– Можешь на этом безграмотный сомневаться. Но твое лекарство ми малограмотный понадобится. Женщины опаснее мужчин, только нас учат довольствоваться равным образом вместе с женщинами. Не беспокойся. Скажи лучше: хочешь меня? До рассвета пока что час, равно Кый спит крепко.

Протянула руку, погладила его в соответствии с голой груди.

– Спасибо, нет. Ты ныне иди, – воздержанно ответил он, органично вознегодовав для такое легкомыслие. Риск равным образом эдак огромен, а симпатия от этим!

– Ну-ну, – усмехнулась Гелия, отодвигаясь. – У славян гетер нет. Скоро сам по себе попросишь… До завтрашней ночи. Удачи, аминтес.

Утром вот дворе попрощался не без; Герой. Она далеко не поняла, вслед сколько собственник почесал ей ланиты равным образом дал отрезок соленого вяленого мяса, любимого лакомства, только благодарно потерлась круглой башкой.

Стало грустно. Он оттолкнул барсиху, сказал князю:

– Чтобы животное слушался, нужно явить ему нового хозяина. Для самца – сие тот, кто такой кормит. Для самки – тот, кто такой сильнее. – Подождал, ноне Хрив переведет, равно продолжил. – Сейчас пардус приходится увидеть, зачем дворянин посильнее меня. Пусть толкнет во грудь, а при случае ваш покорнейший слуга упаду, сядет сверху. Зверя мы привяжу, чтоб малограмотный кинулся защищать…

Кый слушал из интересом, кивал.

Толкнул так, аюшки? Дамианос грохнулся далеко не сверху шутку, зашиб спину, а навалился – перехватило дыхание. Юнона зарычала, вскинулась нате задние лапы, натянула цепь. Но Дамианос одну каплю повыл получи жалобной, умоляющей ноте, да леопардиха села, поджала хвост.

– Теперь пусть себе конек ко ней подойдет, накрепко возьмет после ряд у самой шеи равно ведет вслед собой.

Так Кый равно сделал. Мощной рукой потянул Геру, да возлюбленная послушливо пошла рядом. На поверженного Дамианоса отнюдь не оглянулась. Что ж – характер устроена мудро: который сильнее, тому достается всё.

Отряхиваясь, аминтес поднялся.

– Основные охотничьи команды такие…

И началось учение, закончившееся только лишь заполдень. Вечером Дамианос снова-здорово рассказывал князю оборона заморские страны лещадь нигилистический назначение Хрива. Ночью клетушку около ступенчатый навестила Гелия. Обменялись сведениями равным образом суждениями.

В последующие пора происходило ведь же – неужели аюшки? без участия охотничьего учения, которое Кый амором освоил.

С утра равно вплоть до вечера Дамианос был занят привычным делом: врастал во среду, укреплял репутацию, налаживал отношения.

Как обычно, хлеще лишь пользы получилось через врачевания. Недаром аминтесов где-то веско обучают лекарскому искусству.

С его через посчастливилось одолеть опасную недружелюбие старого конюха.

Гелия, которой было поручено обнаружить для княжьего советника всё, что-нибудь возможно, сообщила: старичина подозрителен, придирчив, для заезжий дом его недолюбливают, а лично спирт любит всего младшую внучку, которая всегда сезон хворает.

Это было ахти кстати.

При первой а внутренние резервы Дамианос сказал Хриву, который слышал касательно его беде равным образом хотел бы обозреть получи и распишись девочку, потому учился на Константинополе медицине.

Хромец заколебался, хотел отказаться, а сострадание ко внучке пересилила. К тому а симпатия мертвяк помнил в области своей корсунской жизни, сколько греческие врачи – неграмотный два славянским знахарям.

Жил возлюбленный сообразно соседству вместе с княжеским детинцем, на большом доме со службами равно собственной челядью. Горенка, идеже лежала больная, была чистая, светлая. На полу охапки душистых трав, по-под распахнутым окном – богатым, со слюдяными пластинками – благоухала цветущая сирень.

Бедняжка была плоха: хоть в петлю полезай дышала ртом, шары оплыли, горлышко напухло. При первом а взгляде отсюда следует ясно – эргоаллия, досада телесных флюидов травяными испарениями да цветочной пыльцой. Какая-то изо трав, которыми устлан пол, а может быть, кусты около окном вызывают сопли равно удушье. У константинопольских жителей, выросших на большом городе, таковой недуг малограмотный редкость, примерно равным образом неграмотный во такого склада сильной форме. У славян же, живущих нате свежем лесном воздухе, эргоаллию Дамианос встречал впервые.

Расспросы подтвердили диагноз.

Зимой девчужка здорова, а вместе с поздней весны, когда-никогда полы начинают выстилать молодыми травами, ей становится плохо – равно этак поперед середины лета. В старобытный изок (так Хрив называл июнь) с грехом пополам неграмотный померла, а во этом году до этот поры хуже. Уж равно жертвы во всем богам приносили, отнюдь не поскупились, равно рабыню-портомою, заподозрив на сглазе, утопили – безграмотный помогает.

– Не нынче-завтра заберет ее Симаргл-детобор… – давясь рыданиями, сказал Хрив по-гречески.

– Вылечу ваш покорный слуга твою внучку, – убежденно молвил Дамианос. – Заклинание знаю. Пока волшебные плетение словес говорю, траву всю пущай с сего места вынесут. И кусты подо окном срубят. Эта волшба зелени малограмотный терпит.

Помахал не без; четвертая часа руками, попел абракадабру. Знал по мнению опыту: колдунам варвары доверяют больше, нежели целителям. И про больных хорошо – верование на нет слов помогает лечению, вследствие этого почто сгущаются равно крепнут эманации души.

Выждав, чтоб сифон выдул изо светлицы увлеченный воздух, Дамианос положил ребенку сверху тараньки одну руку, нате шею другую. Усыпил.

– Завтра ей вернее будет. Окно сегодня нате закрытым. Чтоб волшба безвыгодный испарились.

Старик глядел угрюмо, недоверчиво. На разлука невыгодный поблагодарил. Но наутро прибежал со связкой соболей. Внучка заполночь спала спокойно, а поутру бегала, играла.

– Не нужно ми мехов, – сказал Дамианос, задушевно глядючи на зеницы старому конюху. – Я тебе друг. Не думай, ась? пишущий эти строки хочу тебя ото князя отодвинуть. Не жди через меня подвоха. Я поживу у вам после этого годочек либо два, наторгую равно уплыву восвояси. Ничего другого ми малограмотный надобно. Не соревнователь пишущий эти строки тебе. А достаточно внучке худо – зови на худой конец ночью.

И вместе с того дня переменился для греку Хрив. Перестал, переводя, через себя злое начало прибавлять.

Славу искусного ведуна, умеющего поднимать на ноги недуги, написать нетрудно. Нужно отбирать те болезни, которые не возбраняется вылечить – смотри да огулом секрет, а из-за неизлечимое безвыгодный браться. Это на цивилизованном мире хилер неграмотный может кроме ущерба пользу кого репутации отказать, ежели зовут ко больному. А коль твоя милость колдун, так точно платы отнюдь не берешь, – твоя отпускная воля.

Кроме Хривовой внучки Дамианос помог до сей времени двоим недужным: избавил дворовую девку ото кровавого поноса да вскрыл дружиннику нагноившийся язвина сверху десне. Не забыл побормотать заклинания, позакатывать глаза.

А позднее сего произошел случай, впоследствии которого относительно «Демьяна Грека» заговорил цельный город.

Проходя объединение берегу речки Погайны, впадающей на Данапр, аминтес увидел толпу, услышал сарафановый вой. Подошел – стрефил убивалась надо утонувшим сыном. Его исключительно почто вынули изо воды, лежал бездыханный, посиневший. Дамианос присмотрелся да увидел, что такое? мальчик, кажется, сызнова жив.

– Пусти, – сказал женщине (уже самовластно говорил по-славянски отдельные люди слова). – Дай я.

Стал тянуть утопленнику на клюв равно раскачивать руки, чтоб заработали легкие. Люди вкруг волновались, роптали. Им малограмотный нравилось, что-нибудь иностранец теребит покойника.

Был, конечно, риск, что такое? очеловечить ребенка далеко не удастся. Тогда пришлось бы худо. Могли б равно бери части разорвать. Но во конце концов мальчика вырвало водой. Задышал.

– Чудо! – закричали тут на толпе. – Грек у Стрибога сердце одолжил, на мертвого вдохнул!

После этого, рано или поздно Дамианос шел по мнению Кыеву, нате него оглядывались. Со страхом равным образом почтением. Именно так, наравне надо.

С этой-то стороны дамианизация шла споро. Менее согласованно выходило из князем.

Он вызывал для себя грека едва кажинный концерт да всё задавал домашние нескончаемые вопросы, при всем том непосредственно говорил мало. Прошла неделя, а Дамианос всё безвыгодный был в состоянии определить, что такое? ради смертный полянский князь. Что у него возьми уме равным образом что от ним быть.

Гелия твердила: умен равно хитер. По виду брюхан либо — либо медведь, а в самом деле лис.

Но Дамианосу что-то около никак не казалось. Хитрый единица ведет какую-то игру, пытается залезть собеседнику во душу, а Кый, похоже, итого всего лишь удовлетворял свое бездонное любопытство насчет византийской жизни. Его интересовало всё: корабли равным образом дома, пища равно питье, нравы да вера, конская сбруя, складка повозок, фрукты равно овощи, грамотная премунего хозяина. Эфиопка отвечала, что-то приблизительно ничего. Купил-де ее держи рынке до отплытием изо Константинополя, равным образом всё.

Была во этом какая-то тревожащая странность. На седьмую Нокс симпатия разрешилась.

Гелия прокралась на комнату для брату взволнованная.

– Перед тем, по образу пишущий эти строки его усыпила, спирт оборона тебя говорил. Долго. Что твоя милость складный да умный. Что беда сколько знаешь равно никак не врешь. Он тебя да так, да ориентировочно испытывал. Время через времени задавал вопросы, ответы получи и распишись которые знал. И твоя милость ввек отвечал правду.

– Испытывал? – насторожился Дамианос. – Зачем?

– Хочет выработать тебя своим советчиком. Будет вместе с тобой будущие времена бредить по-другому. Готовься.

«Ну во равным образом другой стадиум завершен, – с удовлетворением подумал аминтес. – Десяти дней неграмотный понадобилось».

А помощнице сказал:

– Умница. Что бы автор помимо тебя делал.

Назавтра Кый начал безвыгодный из вопросов, по образу обычно, а впервой заговорил сам. Верней, велел Хриву:

– Передай, касательно нежели было толковано.

Дальше слово повел анахронический конюх, а князишка всего лишь чутко наблюдал вслед греком.

– Человек твоя милость бывалый, Демьян. Повсюду плавал. В разных державах торговал. С разных народов людьми знался. Про хазаров тебя стребовать хотим. Ты тогда во их Итиль-город хаживал? И, говоришь, самого кагана видал?

Дамианос кивнул:

– Один раз, издали. На празднике иудейской пасхи.

В одиночный изо вечеров, расспрашивая в отношении разных странах, Кый допытывал да в рассуждении Хазарии. Зачем ныне для этому возвращаться?

– Поляне испокон веку кагану подношение платят. За в таком случае хазары ко нам неграмотный ходят. Наших деревень далеко не трогают. Дань необидная. Все так же жалко. Хазары безвыгодный те, ась? во старые времена. Не воюют, набегами неграмотный мучают. А пишущий сии строки плати, истинно плати. Вот с начала ото кагана посланцы прибыли. Соболей им требуется дать. Куниц. Бобров. Меду число бочек. Рабов поперед сотни. У нас всё заготовлено, в качестве кого раньше готовили. Только правитель сомневается. Может, никак не давать? Что ради так скажешь? Если да мы вместе с тобой кагану ни ложки невыгодный дадим, пошлет симпатия воинов наши деревни припекать не ведь — не то никак не пошлет?

– Не пошлет, – как по писаному ответил Дамианос. – В хазарском царстве размолвка да смута. У кагана настоящей центр нет, правит вслед него бек. Но равным образом беку никак не до самого вас. Из Степи напирают кочевые угры. Вся хазарская дух возьми них уходит. Ничего безграмотный давайте да скажите, что-нибудь хлеще дани отдавать безграмотный будете. Да пригрозите, почто самочки возьми них походом пойдете.

Кый послушал перевод. Спросил оборона угров – в чем дело? следовать народ, чрезвычайно ли страшен равно далеко не вздумает ли, обойдя Хазарию, возьми Данапр прийти.

– Не обижайся, князь, а для вы семо никакие номады никак не пойдут. Путь далекий, а извлечь выгоду нечем. Когда твой огромное количество достанет богат, тем временем жди злых гостей. А в эту пору до скорого свидания спокоен.

Воислав с таких речей разъярился бы – был спесив. Кый но чуть покивал, довольный.

– Ступай теперь, – сказал Хрив. – Про хазар князенька решит.

А хуй рассветом пришла Гелия. Радостно сообщила:

– Кый говорит: Демьян – самое ценное, аюшки? привезли греческие корабли.

Дамианос подумал: «Значит, перехожу нате последующий стадиум». Стадиум незаинтересованный назывался «Вожжи на руках». Теперь куда как направишь повозку, тама симпатия равно поедет.

Далее на дамианизации случился двухнедельный перерыв. Князь отправился на полюдье лесных селений приумножать дань. Гелию взял со собой – безвыгодный был в состоянии обращаться без участия новой полюбовницы. Это было необычно. В походы, хоть мирные, словене женщин отнюдь не берут. Дамианос испугался, что-нибудь обитательницы бабьего терема малограмотный простят темнокожей чаровнице такого успеха, но, увидев, по образу сердечно, из объятьями, Гелию провожали на маршрут прочие наложницы, успокоился. Эфиопка чем-то сумела пленить их расположение. Значит, никак не хвасталась, эпизодически говорила, что такое? умеет обращаться далеко не всего лишь из мужчинами.

Пока дворянин отсутствовал, аминтес сверх ситуация малограмотный сидел. Нанес держи разлинованные табулы пунктуальный конструкция укреплений города, а вдобавок изучил окрестности – эврика места, идеже уместно возничь скрытным лагерем. Возможно, Кый окажется неподатлив, равно тогда, вроде знать, придется ускакать для другому князю, ради его руками сократить угрозу.

А в чем дело? полянский воевода в целях империи опасен, Дамианосу было сделано ясно. Кый силен, умен, хладнокровен. Он сумел организовать крепкую, для того славянского таблица привет дисциплинированную державу. Еще никак не царство, а сейчас основа государства. Гелия подумаешь могла бы влить ложку дегтя в бочку меда того, кто именно делит от нею ложе, но, пожалуй, хошун через сего никак не распадется. У Кыя снедать сыновья, равно старший ранее командует конной дружиной. Нет. Этот данапровский пузырь нужно выколоть вплоть до конца, а то предмет внимания останется.

Но на первых порах требовалось вызнать, каковы стремления Кыя. Почему дьявол приближенно со всеми подробностями выспрашивает оборона Византию? Если собирается вышагивать походом, времени мало. Но коли колеблется, может быть, удастся завернуть его на иную сторону. Например, противу тех а хазар.

О чаяниях полянского князя Дамианос узнал во ранний но сумерки за возвращения Кыя.

Во дворе горели факелы, ржали уже безвыгодный развьюченные лошади – подношение была обильна, сгружали ее долго. Усталая дружина, ездившая сообразно лесам, гатер да пела на трапезной. Дамианос сейчас знал: в отдельных случаях воины где-то шумят, князя со ними нет.

Кый ужинал у себя. И пригласил – впервые – распилить стол.

Сидели втроем. Ели мало.

На данный единожды король говорил сам, а Хрив переводил фразу следовать фразой. Сказать ему, чтоб безграмотный утруждался, было нельзя, а жаль. Кый излагал такое, ась? Дамианос хищно ловил каждое слово. Он вовеки до сей времени никак не слышал, с намерением варвары рассуждали в такой мере технично равно разумно.

– У нас, славян, как? – неспеша начал Кый минуя всяких предисловий. – Чуть кто такой изо князей во силу вошел, тысячонку копий имеет – разом глядит, кого с соседей пограбить. Наберет добычи, захватит полон, равным образом рад. А ми думается, ото такого житья прибытку мало. Хочу по-иному державу строить. От торговли достатку больше, нежели ото набегов. Но польза довольно закачаешься часто богаче, кабы моя персона сумею целый путь, с моря до самого моря, около себя взять. Ваши греческие купцы ли не без; юга поплывут, франкские ли вместе с севера – весь вещи везут, пошлину платят. Потому что-нибудь моя персона им да людей в целях матрица дам, равным образом через разбойников обороню, да ладьи починю, а в таком случае новые построю, продам. Всем через сего выгода. Вот вы, греки, от случая к случаю штабель снаряжаете, какое количество вместе с с лица охраны берете? Оно да дорого, равным образом груза меньше. А пишущий эти строки подина себя пороги возьму, крепостцу тама поставлю. И в области берегу конную дружину во эскортирование пошлю. Сколько ми купцы вслед так оплатить согласятся? Думаю, безграмотный двадцатую порцион товара, по образу ныне, а пятую. Как, по-твоему, Демьян? Дадут они пятину?

Дамианос слушал – только лишь диву давался. Мысли летели стремительной чередой.

Так может апострофировать кого всего громадный муж. Не распорядитель дикарей, а надвигающийся распорядитель государства.

Рано иначе на ночь глядя славянские племена весь одинаково объединятся – перед властью буде невыгодный Кыя, этак другого. Появится тщеславный равно бабушка ворожит предводитель, только вблизи никак не окажется аминтеса, совпадут неудачные на империи обстоятельства, да получи и распишись равнинном пространстве меж Скифским равно Сарматским морями возникнет большая держава. Это неизбежно. Славяне размножились равно окрепли, у них кушать нехватка объединиться на единую силу.

Если сего постоянно так же малограмотный миновать, нужно ли препятствовать естественному пошевеливайся событий? Чем переставать скончание в волю случая, который, беда возможно, вынесет бери плоскость царя воинственного, невыгодный кризис миновал ли встать на сторону мирного равно рассудительного Кыя?

Но такое постановление выше полномочий аминтеса. Принять его может всего только пирофилакс – да в таком случае со санкции высшей власти.

Нужно отослать на Царьград известие равным образом заломить цену инструкций – смотри ко какому выводу склонялся Дамианос, кивая Хрива.

Тот глядишь перестал переводить. Они от князем перемолвились несколькими словами, которые заставили аминтеса насторожиться.

– Гляди, чтоб дьявол ради того грека неграмотный прознал, – сказал раджа негромко. – Им случаться нельзя.

– Не встретятся. Тому велено следовать дверца носу неграмотный совать.

– Хорошо. Что он? Важное в чем дело? добыл?

– Важней некуда, княже. Ты бы сам по себе сходил, вместе с ним поговорил.

– Схожу. Демьяну-колдуну скажи – завтрашний день добеседуем.

Дамианос вернулся для себе, далеко не зная, зачем равно думать. Какой вновь «тот грек»? Откуда? Какие важные данные был в силах подкинуть оный тайный гонец, которого держат взаперти? Почему две грекам воспрещено встречаться?

Ночью ждал Гелию от нетерпением. Дал задание: в духе угодно, любыми ухищрениями, так оторвать у князя ответы в весь сии вопросы.

Еще тревожней стало, в некоторых случаях держи соседний дата под вечер невыгодный позвали ко князю, и так важная общество осталась незаконченной.

Что-то происходило. Но что?

– Узнала? – накинулся возлюбленный получи сестру, еле-еле симпатия глубокой ночной порой переступила король темной комнатки. – Разговорила его?

– Нет мужчины, которого автор этих строк неграмотный сумею разговорить, – шепнула Гелия, равным образом держи сейте в один из дней ее похвальба у Дамианоса раздражения безграмотный вызвало. – Всё выяснила. Известие воистину важное.

– Говори!

– У Хрива во Херсонесе, на канцелярии катапаноса, поглощать наемный чиновник.

– Зачем полянам на Херсонесе шпион? Кый говорил мне, сколько малограмотный помышляет об войне!

– Знаю. Он врал тебе, что такое? хочет населять торговлей. А получи и распишись самом деле он, равно как весь они, мечтает ограбить Херсонес. Пускай, говорит, Дёма отпишет во Цесарь-град, какой-никакой автор купцам покровитель. Не надо, чтоб греки меня боялись. Захвачу Херсонес – такие сокровища возьму, дрянной торговлей столько безграмотный наживешь. А пишущий эти строки тебя предупреждала: сие двоедушный лис.

Дамианос обескураженно молчал. Значит, Кый догадался, сколько всезнающий «колдун» поселился на этом месте далеко не прямо-таки так. Это скверно. Еще скверней, в чем дело? князишка готовится налететь сверху византийские владения.

– Зачем прибыл лазутчик? Что следовать важные разъяснение спирт привез? Вот бы в чем дело? узнать… – пробормотал аминтес.

– Узнала, – щелкнула его соответственно носу Гелия равным образом яко разбойник в нощи рассмеялась. – Я выпотрошила своего обожателя, вроде рыбу. Даже самый мыслящий равным образом плутоватый мужчина, если бы его вроде подобает ублажить, становится болтлив.

– Ну?

Он придвинулся.

– Чиновник сбежал изо Херсонеса, благодаря чего сколько сторож перехватила гонца, посланного ко нему с Кыева. Испугался, что-то оный безграмотный выдержит пыток, да удрал. Но прибыл безграмотный со пустыми руками. Дал Кыю ключ, в духе занять крепость кроме боя.

– Что?! Какой ключ?

– Это мы никак не жуть поняла, а основательно допытывать поостереглась. Там вкушать какой-то хтонический ручей, повседневный вместе с гор на Херсонес. Грек выяснил, в качестве кого некто проходит. Не знаю, с какой радости сие круглым счетом важно.

– Зато аз многогрешный знаю. – Дамианос еле слышно выругался. – Это малограмотный ручей. Вода поступает на починок согласно секретной трубе. Проклятье! Это автор этих строк научил славян, который любую сила дозволительно взять, кабы откинуть ее лишенный чего воды. Так Воислав захватил Стрежень – легенды об этом ходят согласно всей славянской земле. Если бесовский сума переметная покажет варварам, идеже позволяется перепрудить водопровод, Корсунь безвыгодный продержится равным образом трех дней…

– Кый хочет получи рассвете упрятать сего человека, воеже твоя милость его безграмотный увидел. А тебе хорошенького понемножку возобновлять морочить голову своими сказками.

– Значит, ремесло должно выработать сегодня. Где поместили херсонесца, твоя милость неграмотный спросила?

– Конечно, спросила. – Гелия гибко, что кошка, потянулась да зевнула. – Я во всяком случае знала, почто твоя милость захочешь его убить… Под самым шатром терема питаться капельный чердак. Как поднимешься за лестнице – справа. Там херсонесец равно спит.

– Теперь пишущий эти строки вижу, почто аминтес-женщина может присутствовать полезней любого мужчины. – Он потрепал ее в области упругим волосам, развернул равно подтолкнул на спину. – Иди. У меня чуточку времени.

– Убей его так, дабы невыгодный было вернее всего получи и распишись убийство. Не хочу, дай тебе Кый меня заподозрил.

– Не учи меня моему ремеслу, девочка. Иди.

Труднее сумме было подняться в соответствии с скрипучей лестнице бесшумно. В некоторых местах, идеже ступени вовсе рассохлись, пришлось покрывать животом для планшир равным образом подтягиваться нате руках.

Зато нужную калитка Дамианос сделал быстро. Аминтесов учат искусству ночного зрения, поэтому, войдя на комнату, спирт зараз разглядел лежащего возьми скамье человека.

Смочить тряпку морфофором. Подкрасться. Зажать предателю носишко равно подержать.

Морфофор – сие сонное зелье, впоследствии которого сам по себе засранец невыгодный просыпается. Только неравно кто-либо растолкает на ход одного часа. Потом буди отнюдь не буди – поздно. Глубокий кошмар становится смертью. Никаких следов отнюдь не остается.

На любой быль придется минута покараулить получи лестнице, на темноте – чтоб ни один человек невыгодный вошел равно безграмотный разбудил спящего. Потом дозволительно повернуть оглобли для себе.

Только равным образом всего.

На цыпочках дьявол приблизился ко скамье, затаив перспирация равно неграмотный сводя отверстие со лежащего.

Еще высшая оценка шагов. Четыре. Три…

Вдруг с тьмы, вместе с двух сторон, Дамианоса схватили крепкие руки. Приподняли, швырнули получай спину, прижали ко полу.

Щелкнуло кресало. Зажегся огонь.

На лавке лежал безвыгодный человек – нагромождение тряпья.

За обрезки да следовать сматываем удочки аминтеса держали четверо дружинников.

А у стены, подбоченясь, стоял, поблескивал глазами полянский князь.

Ловец во ловушке

– Как но твоя милость его прерывать думал? – спросил Кый от усмешкой. – Придушил бы?

Дамианос попробовал вывернуться, однако воины навалились сильнее. Чтобы отнюдь не гикнуть ото боли, аминтес заскрипел зубами.

Мысли были короткие, рваные.

Как…? Почему…? Откуда…?

– Что молчишь? – нойон подошел для скамье, сбросил получай паркет тряпье, сел. – Ты все же знаешь по-нашему.

Появилась помысел немножечко сильнее длинная: «Всё пропало. Я погиб. Кончено». Но Дамианос испытал далеко не ужас, а капли другое чувство. Более лишь оно было эвентуально нате облегчение.

Одно кончено – жизнь. Зато начнется другое. Главное. То, аюшки? позже смерти. Та, которая в дальнейшем смерти.

Мук, которым его могли подвергнуть под неминуемой казнью, спирт неграмотный боялся. Аминтесов учат, во вкусе избежать страданий, разве шансов для освобождение нет. Есть изрядно верных способов обрезать свою жизнь, ажно когда-когда связаны руки. Самоубийство, конечно, чудовищный погрешность да осуждается церковью, однако многое изо того, чему учат во Сколе, противоречит христианскому закону. В Гимназионе Слово Божье малограмотный преподают. И часовни в дальнейшем нет. Пирофилакс говорит: «Кто спасает ближних своих, еще душу спас, а на случае что такое? монахи отмолят». Хоть бы да неграмотный отмаливали – у Дамианоса своя вера.

Поняв, что-то деятельность проиграно да следствие неизбежен, некто сделался почти что спокоен. «Почти» – вследствие этого зачем полной отрешенности мешало одно: любопытство. Как вышло, аюшки? глава дикарей раскусил лазутчика высшей категории да что-то около хватко заманил на ловушку?

– Не возьмешь на толк, нежели себя выдал? – шурупящий покивал князь. – Узнали тебя. Помнишь, как бы потом охоты ваш покорный слуга тебя возле не без; лицом держи крылечко поставил равно горожанам выражать признательность велел? Как людишки подходили, кланялись? Это моя особа хотел, чтоб бери тебя во всю мочь посмотрели. Ко ми на Кыев со всех концов приходят. Потому что-то в этом месте бытие спокойная, равным образом век сервис сыщется. Узнал тебя единодержавно чужой человечек, северич из Бог-реки. Он вперед у князя Воислава был. Который во греческие края не без; дружиной ушел. И сгинул. А повел Воислава держи видимо-невидимо волшебник да порчельник именем Гад. Ты самый сие равным образом был.

– А дьяволом твоя милость вздумал меня людям показывать? – спросил Дамианос. Отпираться смысла безвыгодный было. Опознали – никуда отнюдь не денешься. – Чем автор этих строк показался тебе подозрителен?

Интересно было узнать, на нежели симпатия совершил ошибку.

– Спокойный ты, – подивился Кый. – Бесстрашный. И ловкий. Хорошо цесарю, если у него по сию пору люди такие. Только во одном твоя милость просчитался. Не должно было меня дураком считать. Я сто присест для медведя ходил. Рогатину прежде добровольно неплохо проверяю. От нее житьё зависит. А тутовник против всякого чаяния сломалась. С чего? Стал следом смотреть – подрезана. Кому понадобилось? Мои человек верные, им меня сокрушать ни ко чему. Вотан с годами чужестранный был – ты. И куда олигодон твоя милость бурно матерого застрелил. Будто накануне знал, в чем дело? меня уберегать придется. Э, думаю, а грек-то хитер. Зачем такое устроил? Коли к того, чтоб поклон мою заслужить, так нетрудно хитер. А если ради что-что иного – тут вдвойне хитер. И стал аз многогрешный ко тебе приглядываться, Гад-Демьян. Чтобы понять, какая во тебе хитрость, обычная или — или двойная.

«Сам твоя милость хитер, – подумал Дамианос. – Права была Гелия. Как есть – лис». Он совершил худшую с ошибок, какие только лишь может попустить аминтес: недооценил противника. Считал себя ловцом – равно сам по себе угодил на ловушку. Да вроде крепко! Хуже, нежели в отдельных случаях попал во хазарский плен. Тогда был молод, малоопытен, а ныне оказываться правильным нечем.

– Почему твоя милость никак не велел меня убить? Зачем для себя допускал? – спросил он, глядючи получи полянского князя вместе с интересом да невольным уважением. Что ж, такому противнику, пожалуй, да наколоться незазорно.

– Рассказываешь интересно, – засмеялся Кый. – Советы даешь хорошие. Воиславу твоя милость равно как хорошие советы давал. Пока оный в греков во турне неграмотный засобирался. И понял я. Ты далеко не убийца. Ты лазутчик. Прислан из-за мной доглядывать. Не вздумаю ли моя особа в ваши владенья походом идти. Для того да мы от тобой не без; Хривом да придумали для корсунского грека быть тебе поговорить. Если попробуешь того грека раскопать равным образом кончить – эдак да есть. Значит, твоя милость здесь сидишь греческой поместья оберегателем. Верно либо нет?

Дамианос молчал, пошатнутый тем, почто нецивилизованный оказался в такой мере проницателен. Зачем только лишь раджа тратит эпоха для сплетня вместе с разоблаченным лазутчиком? Не на того же, чтоб покичиться. Кый безвыгодный изо бахвалов.

– А неграмотный велел пишущий эти строки тебя гридям для мечи брать равным образом беседу со тобой беседую гляди почему… – снова покивал князь, в качестве кого бы показывая, сколько заметил нет слов взгляде грека сомнение равным образом понял причину. – Убей мы тебя – для твое поприще другого пришлют. Поди беспрестанно кого. А ты – чисто он. Я тебя знаю. Ты мою думу как и знаешь. Я как-никак на днях тебе правду говорил. Про то, сколько продажа красивее войны. И Херсонес ми ваша ни для чему. Захвачу моя персона ее – перестанут греческие корабли приходить. Встанет торговля. Прибытку сам-десять, а убытку сам-сто. Живи у меня во Кыеве открыто, Демьян. Не лазутничай. Помогай ми советом равным образом делом. Я цесарю безвыгодный во опаску. Мне не без; вами никак не воевать – союзничать надо. Что скажешь? Не нате его, ребята. Ступайте. Вы лишше далеко не нужны.

Дружинники разжали цепкие лапы, поднялись, вышли.

Потирая ноющие запястья, Дамианос сел нате полу.

Варвар оказался до этих пор умнее, нежели думалось. И безграмотный вахлак он, а подлинно прозорливый правитель. Всё, ась? сказал – разумно.

Смерть отодвинулась, на волоску отступила. И умиротворенность как и растаяло. Душу охватило беспокойство. Не ради предложения, которое есть князь. Про сие пес от ним Кириан решает. Надо объявить да до второго пришествия ответа. Может быть, пирофилакс рассудит, который Кый жирно будет умен да вмещать настолько дальномыслящего соседа опасно. А может, господство хорэ рада справить получи и распишись северном рубеже союзником, до конца зависящим с византийской торговли. Это ремесло государственное, никак не аминтесу решать. Но вона почто достаточно вместе с Гелией? Ясно же: Кый ее раскусил да использовал с целью того, ради затащить лазутчика на уготовленный капкан.

Князь, видно, отпустил людей неспроста. Густые черные брови сдвинулись, зрение стал грозен.

– По глазам вижу, зачем согласен. Но допрежь сумме приходится нам не без; тобой смотри зачем решить, Демьян. Знаю я, что-то Гелька ко тебе за ночам бегает. Покапает ми зелья, чтоб спал, что чурбан – да бегает. Хотел мы ее ради неправильность зарубить. Не могу. Без нее век ми хорэ невыгодный во радость. Но одну бабу нате двоих разлагать да мы не без; тобой малограмотный будем. Моя она!

От облегчения Дамианос засмеялся. Князь невыгодный ждал этого – побагровел. Рука легла держи рукоять кинжала. «Мудрость мудростью, а голову с подачи нежный пол утратить может. Это хорошо. Ай правда Гелия!» – подумал аминтес.

– Не жена симпатия мне. Сестра.

Теперь засмеялся Кый.

– Все пока что числишь меня дураком, грек? Сестра! Она черная. Других таких равно возьми свете нет.

Улыбаясь, Дамианос задрал вплоть до шеи рубаху.

– Матери у нас разные, вследствие чего я безвыгодный похожи. А родимый общий. Ты у нее родинку подо левой грудью видел? Гляди, у меня такая же.

Князь подошел, прищурился. Гнев на глазах потух.

– Ишь ты. Стало быть, твоя милость ми шурин?

Получалось, что-нибудь так. У славян наложница, разве возлюбленная живет во доме, ходят слухи постоянно в одинаковой степени что такое? женой, дистанция огромного размера невеликая.

– Тогда ходи ко ней открыто, днем. А объединение ночам у меня вслед за задом злословить нечего…

Широкий лбишко Кыя собрался морщинами, взор снова-здорово изменил выражение, да Дамианос догадался, сколько король думает сделано в рассуждении другом. Кажется, первенствующий собеседование был до сей времени впереди.

– Теперь насчет сердцевина не без; тобой базарить хочу. Коли твоя милость ми советчик равно подручник. Не бойся, грекам ото сего конъюнктура вреда никак не будет. Только польза… Сядем возьми лавку. Беседа долгая.

Сели. Дамианос – получай краешек, изо почтения.

– Путь через моря равно по моря длинный. – Князь снял пояс, положил в лавку. Показал сверху низший конец. – Внизу никого нет нет, лишь только разбойники бродят. Но сии ладно. Когда ваш покорный слуга на силе буду, неразрушимость поставлю получай порогах, автор говорил… Здесь вот, во середке, всё мое, да тута тихо, спокойно. Но возьми другом конце, вслед волоками, идеже реки во другую сторону текут, отсюда следует неладно. По-над Ильмерь-озером во позапрошлый годочек сел чужак князь. Имя ему Рорик. Рода спирт безвыгодный славянского – варяжского. Варяги накануне нас равным образом вначале доходили, малыми ватагами. Пограбят городки, людей заберут равно обратно уплывают. Это ладно. Но Рорик пришел равным образом малограмотный уходит. Говорят, городок поставил или, может, крепость. Силу копит. Новые варяги ко нему через моря прибывают. Окрестных людей всех ко руке прибрал. Они ему уступка платят. Славяне, емь не без; чудью – по сию пору платят. И сие бы ладно. Мне что? Беда во другом, Демьян. Купцы не без; севера ко нам разгуливать перестали. Ваши, южные, плывут, а встречь – никого. Я знаю, греки большим на суше и на море за морям ходят равным образом из видоизмененный стороны во Цесарь-град возвращаются. Они вы насчет Рорика рассказывали?

Дамианос, да приблизительно слушавший бог внимательно, встрепенулся.

В Константинополе говорили, что-то позапрошлогоднему весеннему каравану издавна период бы ужак вернуться. Ушли корабли, равно предлогом сгинули.

– Я головному человеку вашего каравана ради Рорика говорил, предупреждал, – продолжил князь. – Глядите, мол. На севере лихо. Он невыгодный послушал. Пустое, сказал. Откупимся. Хорошо, если так…

Кый от сомнением покачал головой.

– Ты осторожен равно дальновиден, княже. Не может быть, чтоб твоя милость ко варягам лазутчиков никак не посылал. Что они ради купеческие корабли говорят?

– Посылал, в духе никак не посылать. – Князь вздохнул. – Только десятая спица малограмотный вернулся. Знать, поставил Рорик нате всех речках-тропах заставы. И охотникам-емчанам велел всех чужих ловить. Тамошняя емь приманка нить бдительно стережет. Никто безвестно безвыгодный прошмыгнет… Ты слушай, Демьян. Я тебе до этих пор невыгодный всё сказал…

Он продолжил, мрачно глядючи возьми близкие сцепленные руки.

– Ты меня ранее знаешь. Я не принимая во внимание нужды безвыгодный воюю. Послал для Рорику посольство. Чтоб передали варяжскому князю: дайте речным толково совокупно владеть. От волоков вниз – я. От волоков вверх – ты. Сговоримся равную пошлину брать: пишущий эти строки десятину равным образом твоя милость десятину. Всем выгода…

– Что некто ответил? – спросил Дамианос, оттого аюшки? конек замолчал.

– Что ответил? Не вернулись послы. Послы – малограмотный лазутчики. Лучшие люди, нарочитые. У каждого собственный род. Нельзя попустить. И отправил мы малую дружину – послов вернуть… Мало безвыгодный доходя Ильмерь-озера, получи Кресторечье, нашлись послы. Мертвые, постоянно трое. И челядь, девять человек. Не просто-напросто мертвые, а… – Кый содрогнулся. – Навроде рыб потрошенных. Требуха вынута равным образом ребра зачем-то совершенно открыто вывернуты. Столб воткнут. На нем деревянная птица, орел… Напугалась моя дружина. Побежала оттуда, ажно тел безвыгодный подобрала. И бежала целехонький день, а позднее до сего поры целую ночь… Вот они какие, Рориковы варяги. Боюсь пишущий эти строки их, Демьян.

– Погоди, однако у тебя на дружине равным образом варяги есть.

– Есть не без; дюжину. Самые лучшие из лучших воины. Храбрей равным образом сильней у меня нет. А знаешь, кто именно они? Те, кого самочки варяги с себя прогнали после то, в чем дело? слабы другими словами трусливы… Так-то. Ихние худшие у меня из-за лучших числятся…

И получается видно, что-то этому умному, мужественному вождю всерьёз жутко.

– Страшней всего, который моя персона хоть твоя милость который хочешь на суждение малограмотный возьму: на какого хрена Рорик силу копит да благодаря этому со мной базарить малограмотный хочет? Сон потерял. – Он усмехнулся, так сказать вспомнив насчёт чем-то малосущественном. – Я фактически равно как для Гелькино отрава догадался? То ночами всё думы мучили, а после этого дрыхну, якобы барсук. С одной постельной утехи эдак безграмотный уснешь. – И который раз помрачнел. – Я тебе во который скажу, Демьян. Князь чужой не вместе с ветру дальше сел, ни одной души на эту сторону отнюдь не пускает. Как авангард накопит, бери меня пойдет. И возьмет Кыев-град. Со своими волками лютыми, так точно внезапно – неизбежно возьмет. А опосля знаешь, в чем дело? будет? С нас, полян, Рорик здорово никак не разживется. Не ты да я ему нужны. Ему следует рядом для южному морю сесть. Чтобы от того места получи и распишись вас, греков, следовать добычей ходить. И Корсуня тому Рорику немножко будет. Он захочет лично Цесарь-град получай булатный меч взять.

Поглядев для слушателя равно заметив, вроде у того соответственно лицу скользнула скептическая гримаса, Кый вздохнул:

– Не веришь? Зря. Когда Рорик на смену меня на этом месте сядет, возлюбленный всех славян подо себя подомнет. Древлян, вятичей, бужан, уличей, северичей – всех. Добавит для варяжской дружине славянскую равно держи вам пойдет. Если меня бери Днепре, Данапре по-вашему, невыгодный станет, смотри не без; кем вам, грекам, придется деятельность иметь.

«А так-таки дьявол прав, – подумал Дамианос. – В Европе вэрингов сперва равным образом считали обычными морскими разбойниками – пограбят ну да уйдут. Но на Академии рассказывали, что-то вэринги захватывают поместья на Британии равно Германии, а с того места за морю равно в области рекам добираются немножечко невыгодный по Иберии. Живут они войной равно разбоем. Договориться со ними в отношении мире единаче никому далеко не удавалось…».

– К чему твоя милость ведешь, княже? Чего с меня хочешь? Чтобы ваш покорный слуга отправился во Цесарь-град да попросил интересах тебя подмоги?

– Подмоги… – Кый покачал головой. – Дорога перед Цесарь-града долгая. По реке плыть – сие следует бессчётно кораблей собирать. Если по суше ехать, из конной охраной, только лишь ко концу возраст доберешься. Пока король вникать будет, все еще войска пришлет. Если не насчет частностей пришлет… Да равно никак не потребно ми тута греческого войска. Знаю я, удивительно это – чужое рать для себя пускать.

«Не пришлют семо никакого войска, – сказал себя Дамианос. – Дорого. Есть у империи бремя больше неотложные, нежели какой-то Рорик. Вот разве подтвердится, что-то речной траектория перекрыт – между тем другое дело».

– А предисловий варяги лихо нападут? – Князь смотрел от тревогой. – Что у них получи уме – вероятно знай…

– Говори прямо. Чего твоя милость ото меня хочешь?

– Скажу. Ты ловок, оборотист. Отправляйся для Рорику. Сделай так же, сколько у Воислава делал. И что-то во Кыеве произвести хотел. Стань у варягов своим. Сойдись со их князем. Оплети его, убеди, заколдуй. Чтобы безграмотный шел для нам возьми Днепр. Никого другого, кто такой был в силах бы такое исполнить, автор невыгодный знаю. Ты – можешь. Вижу это, знаю. Отправляйся в север, Демьян. Не с целью меня – в целях своего народа. Я тебе провожатых дам. До волоков довезут равно держи Ловать-реку спустят, откудова предварительно Ильмерь-озера открытый путь. Дальше безграмотный пойдут, забоятся… Вот что такое? куда ему до всего, Демьян. Мои народ вместе с тем Рориком уже далеко не воевали, а уж боятся.

Надолго умолкли. Дамианос размышлял, взвешивал «за» да «против».

По правилам, выменивать намерение задания вне санкции Сколы неграмотный полагается. Приказано заниматься со полянским князем, а никак не от каким-то неведомым вождем вэрингов. С прочий стороны, экспедицию держи полночь позволительно расценивать в качестве кого некоторое запутывание того но самого задания. В конце концов, пирофилакса тем малограмотный менее заботит безграмотный Кый, а опасение имперских земель равно торгового пути…

Если бы ко варягам был внедрен черт-те где изо аминтесов, позволительно было бы из ним связаться. Но варяжского направления на Сколе ноне далеко не существует. Гелия говорила, что-нибудь текущий необразованный язычок начали учить ничуть недавно…

Князь выдержано ждал ответа.

– Хорошо. Съезжу, – едва решил Дамианос. – Но безо языка ми близ варяжского князя уделывать нечего. Просто посмотрю своими глазами, зачем ради Рорик такой, равно вернусь.

– А аз многогрешный думал, твоя милость однако языки, в качестве кого родной грецкий, знаешь, – удивился Кый. – Ты а колдун. – Он вспомнил что-то, нахмурился. – Еще во что. Водан емчанин, которого мои семя держи Кос-реке поймали, рассказывал… Не знаю, так оно и есть ли, отсутствует ли… Будто вкушать у Рорика властный волхв. Сам слепой, однако каждого человека во всем видит. И как бы бы, по образу поймают варяги кого чужого, приёмом тащат для тому волхву. Кто не без; недобрым пришел, того неосознанный велит смерти предать. Так, наверно, равно вместе с моими лазутчиками вышло…

«Сказки, – подумал Дамианос. – А смотри что такое? радикально вероятно – что-нибудь у Рорика во Кыеве вкушать близкие шпионы. Из тех а финнов-емчан, которых тогда полным-полно».

– Завтра на ноченька уйду, князь. Но гляди: чтоб ноль без палочки исключая гребцов далеко не знал. И им скажешь, лишь накануне тем в качестве кого на лодку сядут.

– Так равно сделаю, – пообещал Кый. – Сам провожу, лично посажу.

Путь получи и распишись полуночь

– Храни тебя Перун, а своему грецкому Кресту самолично молись, – сказал держи прощанье князенька равно чтоб ваш покорнейший слуга тебя не видел через воды прочь, приземистый, около квадратный. Песок скрипел да охал подо его чугунными шагами.

Над ночным Данапром стелилась сизая дымка, ото которой неграмотность казалась невыгодный черной – серой. Ни луны, ни звезд – со погодой повезло.

Автоматон Магог поуже сидел, идеже велено – посередине лодки, посреди инде с целью гребцов, пришедших вместе с Кыем. Их было двое: рослые, плечистые отроки с младшей дружины. Князь сказал им:

– Демьяна слушайте. Он вас голова. Доставите поперед Ловати. После вернетесь. И сразу, ни из кем невыгодный говоря, явитесь ко мне. Ясно?

– Ясно, княже, – ответили те равно значительнее шиш далеко не спросили. Порядок у Кыя во дружине был крепкий.

Дамианос объяснил: подгребать по части очереди, безостановочно. Не разговаривать. Голоса по части воде вдалеке разносятся. Весла были обернуты кусками шкур. Съестное равным образом торба не без; дорожным набором аминтеса лежал перед скамьей, близко.

Вот равным образом всё. Можно идти на путь. В Кыеве картина доколь сколько окончены.

За новейший будень Дамианос продал интересах княжьих закромов огульно инвентарь зерна, полученное апплике закопал во надежном месте, после муниципальный стеной. По возвращении пригодится. Подготовил в шести табулах подробное отчёт пользу кого пирофилакса. Князь обещал отослать на Корсунь сухим путем. Написано было шифром, малокомпетентный малограмотный поймет.

А пока что поговорил из сестрой – открыто, среди бела дня.

Сказал, что-то Кый всё знает, однако болеть душой его незачем. Ей ничто никак не угрожает. Объяснил, много уезжает да зачем. Велел проследить, дабы рапортичка ушло сейчас равно чтоб восковые таблички были выгодно отличается упакованы.

Напоследок проговорил непривычное, вместе с усилием:

– Если ваш покорный слуга безвыгодный вернусь… А ваш покорнейший слуга могу невыгодный вернуться, поелику что такое? в жизнь не неграмотный имел ситуация со вэрингами, неграмотный знаю их повадок равно языка… Если моя особа далеко не вернусь, доведи ремесло давно конца. Следи из-за Кыем. Не ослабляй «вожжи»… И до этого времени знай: ми было недурственно от тобой работать.

– Мне тоже, – не без; улыбкой ответила африканка. – Удачи на пути, братишка.

Он был одну крошку уязвлен беспечностью ее тона, так Гелия держалась правильно – как бы традиция у аминтесов.

– Первый, нате весла, – велел Дамианос бородатому дружиннику. Второй был ничуть молодой, со одними усами. – Так равно буду вам звать. Ты – Первый, ты – Второй. В дороге в свой черед молчать. Ни единого слова.

Незачем ему было спрашивать их имена. И во лица всматриваться в свою очередь ни для чему.

Он уперся во паяльник лодки, готовясь оттолкнуть ее ото берега да позже впрыгнуть.

– А вишь равно я, – сказал с тылу по-гречески беззаботный бабский голос.

Гелия!

Похожая получи ночную тень, возлюбленная вынырнула изо тумана и, обняв Дамианоса, голосисто его поцеловала. Потом легко, кажется белка, прыгнула на лодку. На эфиопке была длинная накидка, вслед за плечами котомка.

Отроки малодушно вскинулись: у Гелии на темноте лица было безвыгодный видно – блестели токмо белые болезнь да глаза.

– Греби! – велела симпатия Первому по-славянски. Тот молча зачерпнул воду лопастями. Лодка отошла с берега.

– Ты зачем затеяла? – прошипел Дамианос. – Я но приказал…

– Помолчи, глупый. – Она сейчас выигрышно устраивалась возьми задней скамье. Свернула равным образом подложила, чтоб помягче сидеть, его плащ. – Я вместе с тобой, дураком, никак не спорила, вследствие чего ась? дискутировать со дураками незачем. Ты всего лишь раскричался бы равным образом всё испортил. А днесь твоя милость меня малограмотный прогонишь. Думаешь, на какого хрена автор тебя всего только сколько обняла равным образом поцеловала? У славян кровник из сестрой где-то отнюдь не делают, исключительно любовники. Дружинники вернутся – расскажут. И придется Кыю, хочет некто того тож нет, меня зарубить. Иначе ему зазор. Так который ми обратного пути днесь нет. Садись рядом, братец. Места хватит, моя особа подвинусь.

– Разве твоя милость отнюдь не знаешь, почто приказы полагается исполнять? – во бешенстве прорычал он.

– Только коли они разумные. Без языка твоя милость у вэрингов маловато что такое? сумеешь. Либо совсем пропадешь. А ваш покорный слуга их скрипучее диалект знаю. И потом, да не сделаете твоя милость покамест далеко не понял, в чем дело? на пару наша сестра можем предпринять куда как больше?

– А вроде фигурировать из Кыем?! – Дамианоса трясло с ярости, который иногда со ним куда редко. – Об этом твоя милость подумала?! Если пишущий сии строки ажно успешно выполним задание, пишущий сии строки неграмотный сможем семо вернуться! Дружинники – твоя милость права – расскажут князю. Он вообразит, что-то автор его обманывали.

– А Правило одиннадцатое, «Обрезание нитей»? – проворковала Гелия. – У князя Рорика на Кыеве кровь из зубов лакомиться иллюминаторы равным образом уши. Когда гребцы вернутся, они могут слетело вместе с языка что до лазутчике, отправленном получи и распишись север. Ты отнюдь не можешь сего допустить. Так который Кый ни аза безграмотный узнает. Не сомневайся: вернусь – дьявол довольно счастлив.

– Обрезанные нити относительно целование далеко не расскажут. Это значит, что-то ваш покорный слуга могу тебя высадить, – пробурчал он, а ранее знал, зачем сего отнюдь не сделает. С Гелией лишше шансов держи успех. И потом… От мысли, в чем дело? симпатия довольно рядом, сделалось радостно.

Вверх в области Днепру шли восемь дней равно ночей, кроме остановки. К берегу ни разу малограмотный пристали. Бородатый (он а Первый) равным образом Усатый (он но Второй) гребли согласно очереди. Иногда Дамианос, видя, что такое? дружинники выбились изо сил, сажал в весла автоматона. Ели холодное, с припаса: черствые лепешки, вяленую рыбу, копченое мясо. Запивали вплавь изо реки. В реку а справляли нужду. Когда сие делала Гелия, словене закрывали глаза – всматриваться сверху женское нечистое считалось безрадостный приметой.

Все молчали. Дружинники – вследствие чего зачем приказано. Магог был бессловесен. Аминтесы никак не разговаривали с осторожности. Правило девятнадцатое («Мидасовы уши») гласило: «При посторонних, пусть даже когда сие глухие либо — либо дикари, ни в отношении нежели существенном малограмотный говорить». А касательно несущественном Дамианос врать был далеко не расположен. Гелия попыталась было, только спирт невыгодный отвечал, равно абиссинка оставила его во покое. Она обнаружила удивительную струнка отдыхать по части двадцать часов на сутки. Лежала бери дне, свернувшись калачиком, да нежно посапывала. Проснется, съест что-нибудь – равно заново спит.

Дамианос глядел в соответствии с сторонам. Так далече для норд некто в жизнь не снова малограмотный забирался. Берега были во всем объеме лесистые. На холмистом, правом, посредством каждые пятнадцать-двадцать миль стояли городища: маленькие поселки сверху десяток домов, огороженные частоколом. Край текущий был заселен гуще, нежели оставшиеся славянские земли. Верный признак, который перед Кыем живется спокойно, голубой нил равно кибела недурно кормят, а проходящие мимо караваны позволяют приторговывать равно подрабатывать: реализовать еду, мех, доски в починку судов тож но потянуть корвет напротив сильного течения.

Жители городищ равным образом рыбаки смотрели в лодку сверх интереса. Ничего примечательного на ней безграмотный было – плывут человеки сообразно каким-то своим делам, равным образом ладно. И ужас хорошо, ась? спящую безо пробуда Гелию было невыгодный видно. На черную бабу обращали бы внимание.

Данапр систематически сужался. Здесь симпатия пока что был далеко не великой рекой, а среднего размера речкой.

На девятый праздник бородач гридя показал знаком, зачем просит позволения говорить.

– Там прочь отсюда Гнездовский волок, – сказал некто осипшим ото долгого молчания голосом равным образом показал получи и распишись холм, идеже виднелись крыши отнюдь не городища, а целого городка. – Прикажи для берегу править. Князь дал куну серебра. Дадим гнездовцам. Перетащат лодку на Касплю-реку.

– Нет. Плыви мимо, – качнул головой Дамианос. – Высадимся выше. Ночью самочки перетащим.

Ни ко чему гнездовским обитателям знать, который для северу подходит лодка, на которой четверо мужчин равным образом диковинная женщина.

Из-за того, аюшки? прождали допоздна равным образом попозже волокли лодку своими силами, ушло счета времени. Еле управились ко следующему полудню.

Зато в соответствии с Каспле, неширокой, темноводной, поплыли целый ряд быстрей, вследствие чего аюшки? симпатия текла камо надо – ко северу.

Здесь миздрюшка никак не жил. Городища были редки, стояли пустые.

– Куда ушли люди? – спросил Дамианос.

– Кто знает… – был ответ.

Дружинники сделались напряженными. Всё оглядывались по мнению сторонам, лже- ждали беды.

На беспристрастный дата добрались до самого второго волока.

– Этот последний, – сказали гребцы вместе с облегчением. – Перетащим на Ловать, а дале отнюдь не пойдем. Так дворянин велел, твоя милость непосредственно слышал.

Когда спустили лодку на воды новой реки, держи личина неотличимой с Каспли, Дамианос спросил:

– Может, до сей времени погребете? Серебро, которое гнездовцам безвыгодный дали, ваше будет.

– Нет, – сказал, поежившись, усатый.

Бородатый, осмелев ото того, почто княжеское урок исполнено да еллин им значительнее безвыгодный начальник, храбро прибавил:

– Сами плывите, нам пробывать невыгодный надоело.

– Жаль, что-нибудь безвыгодный надоело, – миролюбиво ответил аминтес. И убил бородатого ударом кинжала во глаз. Усатый ахнул, попятился. Его Дамианос сшиб вниз ударом ноги, прижал коленом, перерезал горло.

– Ловко управился, – похвалила Гелия. – Что Кыю скажем, коли вернемся?

– Мало ли гораздо они делись. Край тутовник глухой. Да равно невыгодный полноте спирт допытывать. Он умный…

Автоматон, бесчувственно наблюдавший ради убийством, до команде хозяина спустил трупы на воду. Течение унесет их вниз.

«Такая служба, – думал Дамианос, отмывая заплесканный кровью рукав. – Христовы заповеди никак не к нас. Кто спасает ближних своих, поуже свою душу спас».

Он да самостоятельно далеко не знал, зафигом отдельный раз, убив кого-то по части необходимости, ищет в целях себя оправдания. Верно, в области привычке. Никакой вины или — или каких-то иных чувств давнёшенько уж малограмотный испытывал. Неприятно, конечно. Да зачем ж?

Поплыли втроем. Собственно, вдвоем, отчего почто автоматон – далеко не человек, а машина. Теперь греб возлюбленный один, минус отдыха да остановки. Лишь иногда, в надежде размять нывшие через вынужденного безделья мускулы, получай весла садился Дамианос.

Первое городище, которое попалось получи и распишись Ловати, было никак не прямо-таки пустое, а сожженное дотла.

Причалили. Дамианос походил по мнению пепелищу. Поселок спалили давно, неграмотный в меньшей мере годы назад. В бурьяне лежал стерва от разрубленным пополам черепом, от которого успела ободраться кожа, остались всего грива равным образом борода. В колодцевый сруб впилась стрела вместе с неславянским оперением – возлюбленная засела приблизительно глубоко, якобы ее выпустил малограмотный человек, а холоп самострел. Только отколь на этом месте приняться крепостному самострелу? Стрелу пустил какой-то богатырь. Голову равно как разрубили ударом невиданной силы.

Потом встречались покамест селения. Тоже черные, мертвые.

Дамианос решил, сколько белым днем болтаться опасно. Поэтому во светлое минута прятали лодку на кусты равно ждали. В трасса отправлялись не без; вечерними сумерками, плыли до самого рассвета. Кый говорил, аюшки? за Ловати перед Ильмерь-озера двигаться полдюжины суток, а ради дневок получилось дольше.

Вынужденные стоянки настроения малограмотный портили. Гелия, отоспавшаяся из-за момент путешествия, была радостна да беззаботна. Фальшивя, тихонько напевала, часа по мнению двойка расчесывала близкие роскошные волосоньки равным образом говорила, говорила. Иногда дельное – учила языку вэрингов, хотя чаще болтала пустое.

На первой но остановке спросила, невыгодный передумал ли Дамианос исчислять ее сестрой. Если передумал, в таком случае с каких щей бы ему никак не прочертить момент от приятностью, в один из дней литоринх они по сию пору эквивалентно сидят да ждут.

– Нет, – ответил он. – И значительнее отнюдь не предлагай.

– Что а наш брат будем деять прежде вечера? Тогда выкладывай разговаривать. Я знаешь, относительно аюшки? тутовник думала?

Он вздохнул. Ладно, отпустило нехай болтает, нежели пристает со своей холодной любовью. Всё никак не может успокоиться, что-нибудь невыгодный превратила его во «инструмент».

– Ты обратил внимание, в духе возьми нас от тобой смотрели дружинники, которых твоя милость убил? Какие у них были лица?

– Боязливые. Мы чтобы славян – люд чужие, обладающие непонятным знанием, а благодаря этому страшные.

– Мы к них неграмотный люди, а сверхъестественные существа. Здесь мы – боги, спустившиеся ко смертным.

– С пирушка просто-напросто разницей, аюшки? ты да я равно как смертные, – заметил Дамианос. Она хотела несколько ответить, так невыгодный стала.

Какое-то срок через заговорила снова.

– Нас двое: твоя милость равным образом я. Я беспричинно сие поняла.

– Конечно, двое. Магог никак не во счет.

– Я малограмотный насчет сейчас. Я насчет вообще. Понимаешь, ваш покорнейший слуга завсегда думала, ась? получай свете моя персона одна, а до этого времени оставшиеся невыгодный имеют важности. Или суммарно ми мерещатся. А твоя милость имеешь для того меня важность. Даже неравно мерещишься. Не понимаешь?

– Нет.

– Я тебе одну историю расскажу. Тогда твоя милость поймешь. – Она поворошила палкой неяркий, бездымный костер. Дамианос в жизни не снова далеко не видел ее такого склада грустной равным образом серьезной.

– …Однажды, давно, аз многогрешный равно как единолично крата подумала, аюшки? встретила человека, что имеет важность. Мне было шестнадцать лет, равным образом сие было на певом месте задание. – Пухлые уста искривились, согласно лицу пробежала тень. – Нет. Не хочу вспоминать.

– Ну да безвыгодный надо. Многие далеко не любят упоминать свое во-первых задание. Я тоже.

– …Нет, ведь расскажу, – сказала возлюбленная секундочку спустя. – Прибыли послы через императора франков. И нужно было знать, об нежели они в кругу с лица разговаривают. Задание дали мне. Кто заподозрит девчонку? В шестнадцать полет автор выглядела бери четырнадцать. Мне поручили самого молодого посла. Он был принц, племянничек императора. Его включили на посольство, в силу того что который спирт был царской крови, а постоянно состояние вершили двуха других посла. Принц, конечно, на меня влюбился. Это было капли легко. Очень старался, с намерением ми со ним было хорошо. Был нежен. Говорил, что такое? безграмотный может жениться, а оставит меня рядом себя да сделает моих сыновей графами – сие такие франкские патрикии. Я жалела его, бедняжку. – Гелия покаянно посмотрела для собеседника. – Чего твоя милость хочешь? Мне было шестнадцать. Ты на шестнадцать полет был умный?

– Не помню. Вряд ли.

– А следом ми велели мои принца отравить. Я удивилась, так спрашивать, самовольно знаешь, у нас никак не положено. Потом узнала, конечно. Я постоянно всё узнаю. Император франков хотел отбояриться с племянника, поелику почто оный был сильный, безбоязненный да красивый. На родине его всегда ахти любили. Больше, нежели сыновей императора. Старшие послы на тайной беседе не без; логофетом пообещали какие-то важные уступки, кабы идеал нечаянно заболеет равным образом умрет. Знаешь… Я тебе первому для сие рассказываю. – Эфиопка минорно улыбнулась. – У меня была глупая понятие всё раструбить принцу равно убежать из ним. Но потом, конечно, автор одумалась.

Она вздохнула, бросила ветку на огонь.

– Выполнила приказ?

– Принц умер у меня в руках. Я гладила его до лицу. Я дала ему самый легкий яд. Это всё, сколько ваш покорный слуга могла интересах него сделать.

– Ты постоянно его вспоминаешь? – от любопытством спросил Дамианос.

– Раньше вспоминала часто. Теперь редко… – Она пожала плечами. – Значит, дьявол безграмотный был важным. Ты важнее. Тебя бы ваш покорный слуга безвыгодный отравила, хоть буде бы ми приказал непосредственно пирофилакс. Ты к меня важнее, нежели пирофилакс.

Коротко взглянула равно отвела взгляд.

Дамианос авторитетно покивал. Про себя усмехнулся: «Подбираешь ключик? Ну-ну, старайся».

Гелия позже рассказывала целый ряд историй с своего прошлого, на часть числе удивительных. Она была планирование получай десяток младше Дамианоса, а повидала получи своем веку больше, нежели он. Женщинам-аминтесам отнюдь не дают долгих заданий, нехарактерно посылают на дальние края. Чаще всего делов надобно корпеть торчмя во Константинополе тож неподалеку. Почти всегда – вместе с мужчинами.

Но первый разговор, определивший связи напарников, был малограмотный насчёт прошлом. Он состоялся держи дальнейший alias третьей стоянке.

Дамианос подстрелил изо манубалиста бобра, а Гелия совершенно его зажарила вместе с какими-то травами. Женщин-аминтесов во Гимназионе средь прочего учили кулинарному искусству.

Половину бобра слопал Магог. Он начал есть, в отдельных случаях получил приказ. Перестал завинчивать равно как объединение приказу. Если неграмотный остановить, приблизительно равным образом жрал бы, временно невыгодный лопнет желудок.

Гелия вытерла густой рыло листком мягкого, пушистого разноцвета, разлеглась получи траве, потянулась гибким телом. Вопросительно посмотрела: касаясь любви неграмотный передумал?

Он погрозил пальцем. Тогда зулуска повернулась бери бок, подперла голову локтем да сказала:

– А моя персона знаю, с каких щей твоя милость отказываешься. Поняла. Ты далеко не хочешь бытовать беззащитным, эпизодически ваш покорный слуга защищена. И сие правильно. Но хочешь, автор этих строк равным образом стану беззащитной? Хочешь, я, по образу твоя барсиха, подставлю тебе зияющий живот? Я никак не относительно тело. – Она нерадиво дернула плечом. – Я оборона душу.

– Если твоя милость самочки сего хочешь, – галантно ответил Дамианос, пытаясь угадать, из экий стороны симпатия зайдет сверху оный раз.

– Я хочу, воеже твоя милость меня узнал. Настоящую меня. Помнишь, твоя милость вчерашний день сказал, что такое? пишущий сии строки неграмотный боги, благодаря этому что-то смертны, а пишущий эти строки промолчала? Ты первый, кому ваш покорный слуга сие говорю… – Она солидно вздохнула, да Дамианос снег в голову понял, в чем дело? возлюбленная волнуется – далеко не притворяется, а на самом деле волнуется. – Я отроду малограмотный умру, моя персона бессмертна. Что бы ни говорили попы да который угодно, меня никак не обманешь. – В ее голосе звучала убежденность. – Разве было когда-то, с тем меня безвыгодный было? Я была всегда, почем себя помню. У меня далеко не было начала. А может ли вмещать развязка то, что такое? безграмотный имело начала?

И посмотрела из торжеством.

«Философии на женском Гимназионе обучали, хотя как только азам – остановились сверху софистике, – подумал Дамианос. – Когда малоученому человеку приходит на голову собственная мысль, некто чувствует себя первооткрывателем». Спорить никак не стал. В конце концов, и оный и другой договаривается со смертью по-своему. У кого-то Белая Дева, у кого-то обман насчёт придуманности мира, во котором существует лишь одна реальность – твоя милость сам.

– Теперь твоя милость никак не побоишься отмахнуться ото защиты? – спросила она, вместе с беспокойством следя вслед его лицом. – Дай себя волю. Отпусти поводья. Тебе нужно уж на что иногда сие делать. Тебе хорэ хорошо, твоя милость знаешь.

– Не нужно этого, – ласково ответил он. – Плотские связи всё усложняют, а нам следует доходить до нас побратим со другом простыми. Давай вернее будем братом равным образом сестрой.

Она гордо фыркнула:

– У меня жирно будет бог не обидел братьев да сестер.

– А автор из тобой будем близнецы, – засмеялся он. – Мы равно то правда жуть похожи. И автор безвыгодный имею на виду родинку около левой грудью.

У Гелии вспыхнули глаза.

– Да! Ты прав! – воскликнула она. – Двойняшки девять месяцев лежат подле на утробе, отгороженные с остального мира. Такими будем равным образом мы! Только да мы не без; тобой вдвоем – да значительнее никого!

– Договорились. А в настоящий момент ми нужно поспать.

День был серый равным образом холодный. Вскоре стал падать дождь. Они лежали, прижавшись союзник ко другу в целях тепла, укрытые шкурой. В самом деле – так сказать пара на материнской утробе.

С хвои падали капли. У костра сидел да сопел никак не управляющий сна автоматон.

– Вас на Гимназионе учили поэзии? – спросила Гелия. – Или сие лишь девочек?

И процитировала Овидия:

«Когда возлюбленную уходить Ушлет злоречивый рок, минус колебаний За ней получи самый граница поместья Тотчас последует любовник. Преодолеет вершина мира он, Раздутые дождями реки, И даже если снежная пурга Влюбленного малограмотный остановит».

– Учитель приводил сии строки как бы прототип добровольного сумасшествия, которым заболевают люди, вообразившие себя влюбленными. А пишущий эти строки без дальних слов подумала: неожиданно настоящая любовь – сие то, сколько у нас вместе с тобой?

– Сомневаюсь, – ответил он. – Спи.

Радослава

Что такое Кресторечье, насчёт котором поминал король Кый, Дамианос понял, если Ловать, из-за эпоха пути превратившаяся с чахлой лесной речки на немалую реку, пересеклась со сызнова одним потоком, образовав пародия огромной буквы Х. На остром мысе, заметный издали, торчал дерево не без; каким-то знаком. Когда подплыли ближе, отсюда следует видно, зачем сие приближённо насеченный рублевый орел.

– К берегу. К берегу. К берегу, – свистнув, три раза повторил аминтес, заранее нежели Магог понял.

Нос лодки уветливо ткнулся во нависшую надо водным путем кромку травянистого берега. Гелия спала, вселять ее Дамианос безвыгодный стал.

Вскарабкался согласно некрутому откосу один.

Время было полурассветное: уже далеко не день, однако сделано никак не ночь. Туман, аюшки? стелился надо водой, вверху далеко не удерживался, его сдувал жестокий ветерок. Полагалось бы чиликать ранним птицам, однако по-над мысом висела умершая тишина.

Дамианос знал, какое представление тогда обнаружит – равно всегда одинаково содрогнулся.

Вокруг столба, на правах сходящиеся ко центру лучи, лежали дюжина тел. Аминтес получи и распишись своем веку насмотрелся получай мертвецов, на томище числе преданных самым лютым казням, так такого уже безвыгодный видывал.

Голые гоминидэ лежали ничком. Руки раскинуты. Ребра от обоих сторон вывернуты равно загнуты назад. От внутренностей, вынутых палачами, сносно безвыгодный осталось – давным-давно пожрали стервятники. Но у всех покойников – Дамианос наклонился ко каждому – были неограниченно разинуты рты. Значит, ужасному ритуалу их подвергли присутствие жизни. Аминтес перевернул костяк, в котором единаче сохранилась кожа.

Понятно. Сначала распороли живот, следом положили анфас по течению равно некоторый жуть сильный, взявшись руками вслед за ребра, рванул их кверху. Какому жестокому богу приносят такие жертвоприношения?

Вернулся во лодку. Гелия сидела, полоскала зевало речной водой, готовилась фильтровать частокол толченым мелом – симпатия аспидски следила вслед белизной улыбки.

– Вылезаем? Будем дневать здесь?

– Нет, малость дальше, – сказал он. Через некоторое период спросил. – Какому богу приносят жертвы вэринги?

– У них бесчисленно богов, в качестве кого у всех варваров. Есть Вседержитель грома Тор – равно как у славян Перун. Могут создавать жертвоприношения ему. Но главнее Один, папаша Тора. Он обитает во великолепном дворце Вальгалла, камо могут попасть всего храбрецы, павшие на бою.

– Орел – мандорла Одина?

– Один изо символов. Почему твоя милость спрашиваешь?

– …Скоро встретим вэрингов. Осталось только лишь попасть для ту сторону озера Ильмерь.

Озеро оказалось жуть большим, противоположного берега невыгодный видно. Можно было бы передвигаться прямо, сие сократило бы путь, а Дамианос предпочел перемещаться повдоль суши. И, да же, исключительно на темное время.

Прибрежные поселки – скорее, неграмотный поселки, а дворы получи одну большую семью – попадались неоднократно и, на лента через прежних, отнюдь не пустовали. Окна светились тусклыми огоньками. Должно быть, местные народ приняли господство вэрингов да платили им дань.

На исходе ночи Дамианос велел автоматону пришвартоваться ко лесистому берегу близко с кучки домов, чьи контуры вырисовывались бери побледневшем небе. Этот городок углубленно примыкал для деревьям, идеже легко и просто закочумариться равно отколь покойно наблюдать.

Лодку спрятали получше, закрыв ветками. Гелию вместе с Магогом аминтес оставил в поляне, подальше. Сам но засел во зарослях равным образом стал наблюдать.

Долго дожидаться безвыгодный пришлось. С первыми лучами солнца в дворе началось движение. Вышла бабища во надвинутом получай брови платке, пошла во сарай, равно после этого закудахтали куры. Женщина была одета по-славянски, безграмотный по-емчански, да Дамианос этому порадовался: повезло.

Через какое-то времена со двора пойдем четверо: чернобородый простолюдин из луком равно чувак не без; силками направились ко лесу; старичишка не без; подростком – ко озеру.

Аминтес подождал до оный поры вместе с час – проверить, безвыгодный осталось ли на доме мужчин.

Но слышался токмо бабий гик да порядочно детских.

Что ж, позволительно рискнуть.

Он подошел со стороны поля, неспешным шагом, равно как ходят путники, привыкшие ко длинным дорогам. Не забыл до притрусить одежду да опорки пылью.

Постоял у ворот – обождал, доколе увидит хозяйка. Очень старался вничью никак не испугать – равно совершенно но испугал. Видно, чужаков после этого видели раз в год по мнению обещанию равно опасались.

Первым незнакомца заметил мальчишка парение пяти. Он был на одной холщовой рубашонке вплоть до колен. Закричал, побежал для дому, упал.

Выскочила мать, та самая баба, почто бери рассвете ходила на курятник. Вместо того чтоб утешить орущего мальчишку, зачем-то схватила отяжелевший ворст равно побежала для крыльцу, идеже висел отрезок железа.

Вот оно что – сие било. Сейчас начнет колотить, вызывать мужчин.

– Хозяйка, ми бы лишь только отвали спросить! – крикнул Дамианос жалобным голосом.

Женщина обернулась, до этот поры безграмотный решив, подымать гам тож нет. Вид у путника был негрозный, наклонность мирная.

– Ты кто? – настороженно спросила баба.

у?

– Сама лечу, травами, – в такой мере но недружелюбно ответила хозяйка. – Иди несравненно шел, невыгодный в таком случае мужа не без; братьями крикну. – И соврала: – У мужа братьев цифра человек.

Но Дамианос подмигнул мальчонке, протянул руки – да оный самолично во них пошел. Была у аминтеса, дьявол знал, такая особенность – несомненно соглашаться со детьми равно животными.

– Поди на дом! – крикнула мать. Но Дамианос ранее достал с мешка коробок не без; мазью, потер воспаленные места – клоп чесать перестал.

Больше общем нате женщину, кажется, подействовало, сколько ее карапет совершенно далеко не боится чужого человека. Она подошла ближе.

– Заговор ваш покорнейший слуга нашептал. Какие травы варить, скажу. Перестанет малой чесаться. – Дамианос потрепал мальчугана в соответствии с белобрысой голове, подтолкнул лещадь задницу. – Другие будущее страны здоровы ли? Сама?

И оттаяла хозяйка. Принесла полакать козьего молока, а серьёзно напотчевать пообещала, в некоторых случаях мужской пол придут обедать.

Бабу аминтес полечил ото брюшного вздутия (тут проделать было ни аза нельзя – попросту пошептал немного), хотя девчонке-трехлетке ес подлив интересах гноящихся глаз. Когда вернулись рыбаки равно охотники, поставил старику-свекру наклейка ото сочленовный ломоты.

За сие равно сытно накормили и – главное, чтобы что-что шел сверху риск – ответили в нужные вопросы. Воистину медицина – владычица наук.

– Хочу ко варяжскому князю податься, – сказал Дамианос. – Людей его полечить. У них, сказывают, серебра много. Далеко ли осталось?

Оказалось, вовсе недалеко. В часе пешего аллюр изо озера вытекает Волхов-река. Вдоль нее снова время пройти – с годами равным образом кушать варяжское городище. Только шагать коротким посредством безграмотный надо. Там вдоль и поперек дозоры, да каждого, который со славянской стороны будь по-твоему ли, плывет ли, хватают равным образом убивают. Местным жителям в свою очередь требовательно наказано: появится кто именно по вине озера – тех преследовать или — или варягам доносить. А или всему роду смерть.

– Рориковы варяги себя «русами» зовут, – сказал старик, атаман семьи. – Они строгие, так живут за закону. Озоруют, а меру знают. Заозерных кривичей всех пожгли, поубивали, да и то нас, словен, никак не трогают. Жить присутствие них можно. Порядок есть. Раньше которые варяги заплывали – те разбойники были. А русы нет, отнюдь не разбойничают. Дань взять берут. Девок, баб молодых раскрывать надо – портят. Но также как-никак раскумекать можно. Ихние-то ради морем остались. Скучают. Еще что? Чужих, который по причине озера, мечами сверху куски рубят. Русы – они такие. Для потехи лишать жизни любят. А до сей времени ж бог не обидел дурного для них безграмотный скажу. Можно жить. А так наша сестра давнёшенько поднялись бы согласен на лесище ушли. Лес прокормит, приток рыбу даст…

Старик был говорлив. Пришлось заворотить болтовня бери самое важное.

– Как бы ми для русскому лагерю попасть, так чтобы дозорные невыгодный зарубили? – спросил Дамианос.

Мужики посовещались, пришли ко выводу, сколько самое лучшее всего делов давать вокруг да посетить не без; противоположный стороны, так сказать идешь безграмотный от юга, а со севера. Тогда безграмотный убьют, отведут во городище. А после этого полоз на правах решат.

– Лучше невыгодный ходил бы туда, жалостливый человек, – сказал чернобородый. – Звери они. То ли серебром тебе заплатят, так ли порешат ни следовать что. Поди знай.

– И так правда. – Дамианос поднялся. – Спаси вам Перун, а я, пожалуй, отступать поворочу. Ну их, варягов.

Полдня были потрачены из пользой. Теперь спирт знал, во вкусе действовать.

Лодку этак равно оставили во лесу, исключительно укрыли получше – пригодится назад плыть. Остаток дня, ясного равным образом жаркого, шли пешечком сквозь лес, определяя курс сообразно солнцу. Открытые места обходили. Наконец, в соответствии с расчету Дамианоса, оказались ко северу с Рорикова стана. Тогда повернули наоборот да взяли наискось, в закат. И нынче сделано безграмотный таились, шли в соответствии с тропе.

Беспокоило одно. Эфиопка вышагивала своей порхающей походкой, так сказать пританцовывала; чресла покачиваются, пышные волосоньки золотятся держи солнце.

– Слушай, – озабоченно спросил Дамианос, – а твоя милость можешь далеко не подманивать своим видом мужчин? Вэринги охочи предварительно женщин.

– Я могу творить из мужчинами всё, который захочу, – самоуверенно ответила она. – Захочу – будут липнуть, в духе мухи. Захочу – испугаются.

– Ну, ужасать вэрингов малограмотный нужно. Это может фигурировать опасно. Вот даже если бы они возьми тебя малограмотный облизывались…

– Поняла. Ступайте, ваш покорнейший слуга вам догоню.

Она присела нате корточки, стала рыться на своей котомке. Дамианос подал помета автоматону: идем.

Через порядком минут кзади раздались семенящие шаги. Аминтес обернулся равным образом обмер.

По тропинке шаркала ногами сгорбленная старуха, из головой укутанная на тряпье. Лицо африканки единаче сильнее потемнело, сделалось капли черным равно всё покрылось морщинами. Блеск глаза померк, рамена ссутулились.

– Так хочешь твоя милость меня или — или нет? – прошамкала Гелия скрипучим голосом да захихикала.

– То, почто надо, – одобрил он. – Держись на двадцати шагах сзади. Если сделаю рукой во так – ни вместе с места! получи месте.

Приказал в таком случае а самое Магогу, только лишь капли простыми словами равно взяв три раза повторил.

Теперь Дамианос был чертовски сосредоточен. Перед каждым поворотом тропинки делал остановку: проницательно смотрел вперед.

Поэтому заметил затаившийся во кустах обход прежде, нежели был обнаружен сам. Что-то металлическое блеснуло во листве, донесся еле слышный аккорд голосов.

Дамианос вскинул руку: стоять! Сам а уходите ужотко сверх утайки да забормотал подо нос, примерно разговаривая из собой, что сие делают одинокие путники.

На тропинку ступили, преградив путь, трое. Дамианос ес вид, что такое? удивлен, хотя неграмотный остановился.

Вэринги. Такие же, что те, ась? служат во дружине у Кыя: рослые, широкогрудые, не без; красными обветренными физиономиями равно нечесаными бородами – одна рыжая, двум светло-пегих. Двое во коротких перепоясанных рубахах; у рыжего сверху плечах, невзирая для теплую погоду, мозетта волчьего меха. На ногах безграмотный сапоги, что у славян, а грубые кожаные чулки, примотанные ко икрам тесемками. Мечи длиннее равным образом тяжелее, нежели у славян. Зато равно удар, должен быть, таков, сколько прорубит произвольный доспех.

Рыжий, видно, был вслед за старшего.

– Кто? Откуда? Куда? – сказал симпатия по-славянски, вот так штука выговаривая звуки – как зев наполнен мелкими камешками.

– Я знахарь, колдун, – зычно ответил Дамианос да прибавил слово, которому его научила Гелия: – Офрефлисмад! – Так у вэрингов называют людей, обладающих сверхъестественной силой. – Иду через Ладоги. К князю Рорику.

Светлобородые обступили его до бокам. У того, аюшки? слева, одинокий зыркалки был закрыт да провален.

– Зачем Рорик? – спросил старший равным образом сразу зло прищурился, глядючи Дамианосу после плечо. Мощная связи схватила следовать рукав равно сжала. – Кто там? Кто сзади?

– Они со мной, – прохрипел аминтес. Ну да силища! – Гелия, марш сюда!

Он взял вэринга вслед за запястье равно надавил нате точки, с которых немеет кисть. Потом свободно разжал волосатые пальцы. Медленно. С дикарями нужно править себя, на правах из хищными зверями. Ни во коем случае невыгодный показывать робости, продолжаться уверенно, а безвыгодный деять быстрых движений.

Варвар, был налицо получай голову превыше щуплого аминтеса, изумленно разглядывал свою лапищу.

– Витта, – пробормотал он, ась? означало «волшебство».

– Зачем ми для Рорику, автор этих строк скажу самому Рорику… – бесконфликтно начал аминтес, однако безвыгодный договорил.

Одноглазый двинулся насупротив Гелии.

– Банна! – крикнул ему Дамианос. – Не тронь! Женщина заколдована! Витта! Она прогневила бога. За сие дьявол ес ее ряшка черным, а шерсть поставил дыбом. Я ее врачую!

Вэринг в таком случае ли безграмотный понял, в таком случае ли малограмотный придал значения. Потянул со плеч Гелии тряпку – да попятился. Волосы встали торчком, черное страшное лик злобно оскалилось ходульно белыми зубами.

Все трое русов с азартом заговорили в среде собой. Несколько в один из дней повторили известное Дамианосу дисфемизм аллил – вещь злое, нечистое.

Рыжий осторожно обошел черную женщину, остановился предварительно Магогом. Они были одного роста да одинакого телосложения.

– Ты кто?

Автоматон равнодушно молчал.

– Он безграмотный ответит, – сказал, подходя, аминтес. – Это мертвец. Хаугбуй!

Взял трипокефала следовать нос, потянул книзу. Показал поблескивающую насквозь волосня серебряную пробку на дырявой голове.

– Сюда попала стрела. Стрела, понимаешь? Убила его. А автор этих строк оживил. Витта!

Рыжий поежился, как ему из чего явствует зябко около волчьей шкурой, равным образом души отошел. Вэринги загудели, совещаясь.

– Волчья спецовка говорит, почто колдуна нужно предотвратить для какому-то годи. Одного, – на ушко переводила Гелия. – Годи решит, как бы из тобой быть. А черную старуху равным образом живого мертвеца на объединение возглавлять нельзя. Мы нечистые, можем доставить беду. Нас оставят здесь. Пусть годи пришлет сказать, который от нами делать.

– Кто таковой годи, непонятно?

– Наверное, авгур Одина. Кто бы ни был, твоя милость сумеешь не без; ним управиться. За меня равно как неграмотный тревожься. – Она оскалилась равно подмигнула. – Это лишь чуть мужчины. Хоть равно архи грязные.

А Дамианос равно безграмотный тревожился. Пока всё складывалось превосходно.

– Тебя поведет одноглазый, звать – Токе, – сказала она, послушав еще. – Токе говорит, что-то неграмотный боится колдунов. У него апотропей через злых чар.

– Я разыщу тебя. – Дамианос повернулся ко Магогу. Свистнул, в надежде запутать внимание. – Оставайся не без; ней. Глаз из нее никак не спускай. Если будут обижать – защити. Понял?

Автоматон сонно кивнул. Уставился для женщину. Теперь этак да хорош сверху нее пялиться.

– Э, нет. Ты скажи ему, воеже некто меня защищал, только лишь разве аз многогрешный попрошу. А ведь бедно ли, ась? втемяшится на его дырявую башку.

– Защищай, при случае возлюбленная скажет: «На помощь!» «На помощь!» Понял?

Снова кивнул.

Одноглазый тронул Дамианоса вслед плечо рукоятью меча. Амулет амулетом, а трогать рукой поопасался.

– Иди со мной. Близко невыгодный ходи. Далеко равным образом нельзя, – сказал Токе, коверкая плетение словес так, зачем хоть в гроб ложись было понять.

Он повел чужого человека сперва лесом, попозже лугом, мимо небольшого, поросшего камышом озера. Освещенное ярким июньским закатом, оно всё переливалось перламутром. Над водным путем колыхалась кружевная дымка, пронизанная острыми стеблями тростника.

«Мир прекрасен равно опасен, – взбрело на ум аминтесу, – хотя временами прекрасен поперед такого типа степени, ась? об опасности забываешь». Мысль была странная, абсолютно безграмотный ко времени. За ней последовала другая, единаче побольше удивительная: «Где-то ваш покорный слуга еще видел эту картину».

Не видел. Не был способным видеть. Он попал на сии края впервые. И всё а смолкание сердца подсказало, ась? вид ему знаком. Не прямо знаком, а памятен равно важен.

Почему-то желательно взглядывать получай озеро – да никак не куда-то, а бери полностью определенное место, идеже камыши расступались, открывая ход ко мерцающей воде.

«Что вслед за дешевка со мной творится?» – рассердился Дамианос. И отвернулся, стал вглядываться бери вэринга, прикидывая, как бы бы его разговорить. С запасом общем с нескольких слов сие короче непросто.

Вдруг однозначный зеницы Токе выпучился, перестал мигать. Ноздри приплюснутого носа хищно расширились. Дикарь смотрел бог весть куда сверху головы низкорослого спутника. Проговорил неразборчивое термин равным образом пригнувшись побежал – ко тому самому участку берега, много стигму вспять этак желательно отнестись Дамианосу.

– Стоять! Никуда! – крикнул вэринг, лаконично обернувшись, равным образом погрозил огромным кулаком.

Только в эту пору Дамианос взглянул получай озеро.

Камыши ровно шевелились. Меж них медленно, ахти медленно, для берегу шла девушка. Она была весь окутана сияющим солнечным нимбом. Одета на мокрую, прилипшую для тонкому телу рубашку. Волосы у девушки были длинные равным образом белые, украшенные кувшинками.

У Дамианоса подкосились ноги.

Вот благодаря чего ему показалась подобный знакомой равным образом таковский важной каста картина! Он пропасть однажды видел всё сие умереть и отнюдь не встать сне: воду, тростник, дымку – да выходящую изо нее деву.

Геката! Это была Геката! Миг встречи настал! Внезапно, без всякого предупреждения. Не затем смерти, вроде спокон века думал Дамианос, а здесь, нате этом свете. Если, конечно, в кругу жизнью равным образом смертью вкушать какой-то рубеж.

«Может быть, моя особа умер? – сказал себя стихнувший Дамианос. – Может быть, пишущий эти строки шел до тропинке, равно во меня вонзилась стрела дозорного, равным образом ваш покорный слуга погиб во одно мгновенье, пусть даже безвыгодный поняв этого? Или с одним глазом Токе пронзил ми раком душа мечом?»

Это далеко не имело значения. Умер беспричинно умер, жив приблизительно жив.

Встрепенувшись, возлюбленный побежал встречу Белой Деве, желая напоследок обсудить ее лицо – во снах оно во всякое время было полуразмытым, что-то около что такое? сияли одни глаза.

Наверное, как-никак умер. Или неведомым ради себя образом погрузился на сон. Наяву вечно был легконог, а безотлагательно бежал, будто в области болоту.

Увалень Токе, каковой маловразумительно для чего вторгся во мир, идеже чужим никак не место, далече обогнал Дамианоса. С топотом равно плеском вбежал во воду. Дева заметила его, вскрикнула, метнулась обратно, да вэринг был сейчас рядом. С гоготом подхватил ее, кроме малейшего активность перекинул вследствие плечо, поволок получай берег.

Дамианос остановился. Яростно потер глаза. Тряхнул головой.

Это было безграмотный видение! Это происходило наяву!

Варвар тащил получи себя девушку, ее длинные белые букли развевались, гулкий крик кого-то звал:

– Лесень! Спасай, Лесень!

Но тот, ко кому симпатия взывала касательно помощи, малограмотный спешил. На берегу – ни справа, ни слева – в большинстве случаев ни живой души никак не было. Только Дамианос.

На сухом месте Токе бросил пленницу получи и распишись землю, одной рукой прижал для земле, иной стал распутывать кожаную тесьму, получи и распишись которой держались штаны.

– Лесень! Лесень! – всё звал аристократичный голос.

И Дамианос очнулся. Ни в отношении нежели далеко не думая, без затей откликаясь бери зов, спирт подбежал сзади, накрепко сдавил одноглазому сонную жилу сверху шее, подержал – да отшвырнул тяжелую тушу на сторону.

Это была Геката, сверх всякого сомнения! Он узнал прозрачные, якобы раннеутреннее небо, глаза. А лицо – у Белой Девы могло взяться токмо такое лицо: чистое, юное, тонкого рисунка, из молочной кожей да земляничного оттенка губами.

Губы кое-что проговорили, хотя у Дамианоса звенело во ушах.

– Лесень… Ты пришел… – повторила Дева равно улыбнулась – испуганно, да на так а минута радостно. – Я позвала, да твоя милость пришел…

Говорила возлюбленная по-славянски северным говором – что те словене, у кого Дамианос ныне обедал.

На щеках слабый румянец. Сквозь рубашку – отнюдь в духе умереть и малограмотный встать сне – просвечивали маленькие сосцы.

«Живая? – спросил себя Дамианос. – Она живая?». И положительно перестал что-либо понимать.

– Я Рада. Радослава, – только-только просторнее улыбнулась она. – Но твоя милость во всяком случае самовольно знаешь…

– Ничего ваш покорнейший слуга невыгодный знаю, нуль безграмотный понимаю, – пролепетал аминтес по-гречески.

Он решил, который нужно прежде нее дотронуться. Протянул руку, ожидая, ась? возлюбленная пройдет насквозь – равным образом коснулся мокрого, теплого плеча.

Девушка, вздрогнув, отшатнулась. Вскрикнула, схватилась после локоть.

– Ой! Больно! Рус сжал, сегодня болит!

Дамианос закрыл глаза.

«Она настоящая. Это живая девушка. Много полет снилась, а днесь встретилась. Такого невыгодный бывает. А со мной случилось. Это победа иначе говоря сие несчастье? Конечно, счастье!»

Девушка стонала. У нее был вывихнут локоть. Должно быть, с потрясения возлюбленная неграмотный махом ощутила боль.

– Потерпи, – сказал Дамианос. – Сейчас вправлю.

«Рада, Радослава» – попробовал некто держи язычишко имя, проворно вправляя вывих.

– А-ай! – пискнула она. – Ох… А сегодня следственно безграмотный больно!

Она разглядывала его уж безо страха. Глаза горели восхищением равным образом любопытством.

– Ростом мал, конечности тонкие, как бы ветки, да бери челе отметина. Как глотать Лесень.

«Про кого она? Кто это – Лесень?»

Вдруг встала возьми колени равным образом низко, лбом на землю, поклонилась. Быстро заговорила отнюдь не поднимая головы:

– Лесной бог, ваш покорнейший слуга в настоящий момент твоя. Я хлеще тебя безвыгодный боюсь. Я согласна. Я знала, таково равно будет.

– Что будет? – Он нагнулся, из трудом разбирая ее скороговорку.

– Что автор этих строк твоя буду. Мне бабинька насулила, моя персона единаче фунфырик была. «Замуж безграмотный выйдешь, старой далеко не будешь, тебя Царь славы Лесень заберет». Я здорово боялась. Думала, помру рано. Или во жертву принесут. У нас, лесовичей, бывает. Когда зверя отсутствует равным образом година голодный. А ты, Лесень, добрый. Ты меня с руса спас. Ты меня силком никак не заберешь. А даже если добром – мы согласна, забирай. Я в настоящее время малограмотный боюсь.

Про лесовичей Дамианос слышал. Малый лесной народец, те но ильмерьские словене, да живут наособицу, молятся своему богу. Стало быть, симпатия зовется Лесень…

Это никак не Белая Дева. Это несложно девушка, отнюдь молоденькая, почитай девочка. Лет шестнадцать, безвыгодный больше.

Или так: Белая Дева – далеко не то, аюшки? возлюбленный во всякое время думал. Не Аглая луны равным образом смерти, невыгодный Геката, а… А без затей девушка. С куда светлыми, около белыми волосами, молочной кожей равно ясными по прозрачности голубыми глазами.

– Я неграмотный бог. Я Дамианос.

Зачем-то назвал свое нынешнее имя, дикое чтобы славянского уха.

– Ты – бог. – Радослава села получи и распишись корточки, засмеялась, смотря внизу вверх. – Ты играешься. Но меня малограмотный обманешь. Пойдем-ка.

Распрямилась, взяла его вслед руку. Пальцы у нее были слабые, тоненькие, однако через их прикосновения изо аминтеса будто бы вышла все сила, равным образом возлюбленный безотказно позволил девушке провести его после собой.

Они прошли берегом озера, а дальше полем для невысокому холму, идеже на окружении березок, ровно нойон со свитой, стоял античный дуб.

Капище, понял Дамианос, если увидел, сколько для дубу ведет дорожка, из обоих сторон выложенная звериными равно птичьими костями.

– Вот – ты.

Радослава остановилась пизда дубом равным образом гнусно поклонилась ему.

С одной стороны дубовина получи дереве была снята, равным образом вслед за тем темнел барельеф: резное икона лесного бога. Руки у него были вроде веток, брада короткая, на правах у Дамианоса, а казаться посередине лба торчал махонький сучок.

– Как а тебя безграмотный признать? – засмеялась девушка, разборчиво показав держи «огненный перст». – Нешто безвыгодный ты?

Голова у Дамианоса кружилась, решительно синь порох невыгодный соображала. «Ты похож сверху сего идола безграмотный больше, нежели она – нате Белую Деву. Девчонка почти что ребенок, возлюбленная напридумывала себе – сие ладно. Но ты-то, ты?» – шепнул рассудок.

Аминтес посмотрел получай девушку с лесного племени, почувствовал, сколько безграмотный может послать ко всем чертям взгляда, равно сметка умолк.

– Я пришел издалека. Я невыгодный бог. Я человек.

Она потрогала его вслед за руку, нетвердо коснулась подбородка – да отдернула палец.

– Ты Лесень. Ты пришел из-за мной. Потому оделся на кожу равно мясо. Но мы тебе безвыгодный нравлюсь, да твоя милость невыгодный признаешься.

Голубые иллюминаторы на одно минута наполнились слезами, уста задрожали.

«Она живая. Она неграмотный растает да невыгодный исчезнет. Значит, ее позволяется достаточно отыскать. А сейчас – долг. Дело».

– Где твоя милость живешь?

– Там. – Она показала для опушку недальнего леса. – Мы живем там. А ведь твоя милость безграмотный знаешь! Мне допоздна в озерко гулять нельзя. Русы девушек ловят. Но ноне сразу приблизительно захотелось получи вечерней заре искупаться! Вода весь розовая. А сие ми безграмотный без затей в такой мере захотелось. Это твоя милость меня позвал.

Из-за густеющих сумерек на почтительное расстояние было поди плохо, хотя Дамианос целое но разглядел подина деревьями серые крыши лачуг.

– Наша крайняя. Мы из бабинькой живем. Она глухая совсем, – сказала Радослава да хихикнула. – Ой, моя персона ему рассказываю, а симпатия безвыездно равным образом беспричинно знает.

– Беги домой. Не оборачивайся. А в таком случае молнию со неба пошлю, – нетерпимо приказал Дамианос, решив, почто оказываться богом, пожалуй, удобнее.

– Опять шутишь. Ты молниями далеко не караешь – ведь Перун.

– А нежели ваш покорный слуга караю?

– Ну как… Медведя можешь наслать. Или волков.

– Нашлю. Медведя. Беги домой!

Она медлила.

– А до настоящий поры придешь?

– Приду. Не оборачивайся, поняла?

Девушка, подобрав рубашку, побежала, а Дамианос упал на высокую траву, идеже стоял. Конечно, обернулась – бабье очищать женщины, как например небесные, уж на что земные. Увидела, зачем для луг ни живой души нет, вскрикнула да припустила снова быстрее, всего-навсего белые уходим замелькали.

И вскоре – показалось, приёмом со временем того, на правах убежала Радослава, – померк концевой свет. Стало темно.

Дамианос скоро шел отступать ко озеру равным образом повторял: «Потом, потом, отнюдь не сейчас».

Ему было страшно, что сроду во жизни. Может быть, вообще – в главный раз во жизни.

Словно сорвали доказанный панцирь, лещадь которым спирт чувствовал себя неуязвимым. Раньше некто смотрел получи и распишись других людей равно чувствовал, ась? крепче их, отчего зачем его ждет Белая Дева равным образом возлюбленный нисколько никак не боится. Но разве Дева отнюдь не Там, а здесь, в таком случае на правах а тут-то умирать?

Он стал таким же, во вкусе все. Смертным, некоторый боится смерти.

О Боже! О боги! Как сие страшно…

«Потом, потом, безграмотный сейчас».

…Вэринг валялся для волюм но месте. Когда аминтес вывел его изо обморока, Токе захлопал единственным глазом, стал атаковать себя объединение щекам, озираться. Он безграмотный понимал, что-нибудь вместе с ним произошло, куда ни на есть подевалась барышня да отчего неожиданно отсюда следует темно.

– Где баба? Был баба. Нету.

Дамианос пожал плечами:

– Не было никого. Наверно твоя милость видел ведьму. Фрозлейк. Колдовство. Нет ли для тебе какого-нибудь амулета с злых чар? Амулет, понимаешь? Есть ведьмы, которых амулеты безграмотный отпугивают, а приманивают… Идем на лагерь, темновато уже.

Варвар затрясся. Сорвал не без; шеи какую-то ладанку да швырнул на воду.

«Больше насчёт ней безграмотный думать, – приказал себя Дамианос. – Иначе буду бояться, сделаю ошибку, да меня убьют. Мне об эту пору пропадать ни за понюх табаку нельзя».

Логово аспид

Лагерь русов был виден издалека.

Прошли рощей, оказались сверху краю большого поля, да в дальнем его конце засветился карминовый остров: сизо-черный высотка из ровным венцом черного вала, а поверху – багровый отражение с множества костров. Будто дуло невысокого, так широкого, пышущего пламенем вулкана.

Скоро засиял землистый месяц, равным образом замерцала фильм широкой реки, получи и распишись берегу которой вэринги поставили свою крепость.

Вкруг плоской вершины тянулась стена изо вбитых на землю древесных стволов на двойка ряда, посередине насыпаны свет да камни.

У распахнутых ворот стояла стража – молчаливые бородачи на войлочных куртках, обшитых железными полосами, вместе с огромными топорами да длинными обоюдоострыми мечами.

Токе сказал им что-то, показав сверху Дамианоса. Прозвучало знакомое обещание (или имя?) годи равно сколько-нибудь единовременно фрозлейк, «колдовство». Часовые посмотрели бери тщедушного аминтеса со опаской, сделали однозначащий жест: поплевали в щипанцы да потерли ими что касается левое плечо – надо быть, отогнали злых духов.

Что ж, сии грозные варвары суеверны. Отлично.

Конвоир повел Дамианоса вследствие вполне лагерь, нате другую сторону холма, этак зачем было пора надоедать для русам получше.

Жили они кто именно как. Некоторые на длинных бревенчатых домах – заглянув на окно, аминтес увидел длинноволосых, длиннобородых людей, которые ели у длинного стола, либо — либо лежали получи и распишись лавках, тож чистили оружие. Попадались равным образом кожаные либо войлочные шатры. Но многие вэринги, кажется, обходились вне крова надо головой равно без затей сидели окрест больших костров. Все, по образу для подбор, плечистые, грубоголосые, заросшие буйным волосом, на одно лицо для буйволов сиречь получи медведей.

На утоптанной площадке не проронив звука дрались два богатырей. Бились так: поначалу ударит кулаком один – на груди сиречь на лицо; видоизмененный пошатнется – ударит на ответ; и снова, равным образом снова. Вокруг стояли зрители, держи любой затрещина откликались ревом. Остановился да Токе, также стал кричать.

Наконец единственный омоновец малограмотный удержался для ногах да всей тушей повалился. Полежал получи земле. Встал. Потянул с ножен меч. Толпа подбадривающее загудела. Победитель равным образом обнажил оружие.

«Неужто будут страдать насмерть? – удивился Дамианос. – И ни одна собака невыгодный остановит?»!

Но аудитория нетрудно расступились пошире. Мечи сшиблись, полетели искры. Искусством фехтования верзилы отнюдь не владели, же прыть ударов была такая, сколько свистел воздух. Вот один, лауреат кулачной драки, оступился, да следующий рубанул его с птичьего полета наискось в области шее. Голова неразлучно не без; плечом равно рукой отлетели во сторону. Укоротившееся тело, выпустив источник крови, рухнуло во другую. Ну равным образом силища!

Под оглушительные вопли толпы почесали дальше.

На середине лагеря, когда-когда проходили мимо дома, который-нибудь был длиннее равно раньше остальных (наверное, немного погодя обитал нойон не без; ближней дружиной), Дамианос попытался прикинуть, сколь у Рорика воинов.

«Казарм» – таково аминтес окрестил бревенчатые постройки – десяток полтора. В каждой, кажется, единица согласно тридцать-сорок. Да шатры, несомненно сидящие у костров… Не приближенно медянка русов много. Может, тысяча иначе говоря капельку больше. Город Кыев они, пожалуй, возьмут, особенно ежели нападут врасплох. Каждый с сих дикарей справится не без; двумя иначе говоря тремя обычными воинами. Но Херсонесу равным образом тем больше великому Константинополю этой кучки разбойников дозволено невыгодный опасаться. Во всяком случае, пока.

Надо хорош до сейте поры оглядеться около свете дня. Возможно, исключая основного лагеря кушать другие.

Провожатый вел его на самый стародавний конец. Это поле было далеко не пожалуй что возьми другие. Сначала чернела бесплодная полоса, далее кольцом горели костры, а вблизи них десятая спица отнюдь не сидел. Внутри освещенного круга стояла плетенная изо ветвей развалюха равно торчал стела из изображением орла – во вкусе у Кресторечья, надо жуткими мертвецами.

– Годи, – кивнул Токе сверху хижину равно погрозил кулаком. – Годи Урм! Ты безрадостный колдун. Урм – хороший.

У столба стоял старичина из седыми волосами до самого середины спины равно экой но длинной бородой, заплетенной во двум косы. Он держал на руке посох, для верхнем конце которого был закреплен нож, равно проделывал странные манипуляции: окунал клиночек во какой-то баллон равно в дальнейшем смазывал красной жидкостью – кровью или, может быть, ягодным соком – нос деревянного орла. Движения старика были вот так фунт замедленны, неуверенны. Прежде нежели всунуть костыль на кувшин, возлюбленный какой есть присест шарил рукой на воздухе. С таким а трудом находил возлюбленный равным образом клюв.

Слепой, догадался Дамианос. И вспомнил эпопея Кыя что касается варяжском колдуне, тот или другой видит от кончика носа до кончика хвоста всякого человека равно объединение чьему слову любого подозрительного предают немедленной смерти.

Токе строжась вошел во осиянный круг, поклонился, в некоторой степени сказал. Слепец сокращенно ответил.

«У них единовластно око для двоих», – сказал себя Дамианос, усмехнувшись. Дикарских чар да чародеев симпатия ни на йоту безвыгодный опасался. Об ожившей Белой Деве аминтес не далеким через каковой мысли себя запретил, подтянутый ум повиновался, равно теперь Дамианос чувствовал себя что-то около же, равно как на начале всякого рискованного предприятия – тяжко равно весело.

Одноглазый вернулся, отвел задержанного ко самому большому костру, где, переступая из лапти получи и распишись ногу, ждал человек, безвыгодный родственный получи и распишись вэринга: во длинной рубахе предварительно колен, на плетенных с лыка лаптях. Емчанин, определил Дамианос сообразно вышивке получай рукавах. В охватывание лба крученый кожаный ремешок. Значит, почитать человек. Старейшина alias волхв.

– Стой тут. Жди. Урм зовет – ходи, – бросил возьми прощанье Токе равно ушел.

Рядом сидел получай земле, неторопливо жевал продолговатый отрез мяса сонный детинища от исполинской шипастой дубиной не так коленей. На шее тускло посверкивал твердый обруч. Очевидно, охранник, назначенный стоять в дозоре тех, кого приводят ко слепому. Сбежать через такого конвой было бы нетрудно, а зачем?

Интересно, что-нибудь емчанин выглядел вполне спокойным. Поглядел получи и распишись аминтеса мирно, спросил:

– Что вслед за человек? Одет по-славянски, а бородушка короткая, как бы у греческого купца.

Говорил дьявол нечисто, же понятно: «Сьто са селовек?»

– Шел оттуда, – обтекаемо махнул Дамианос во сторону севера, ни плошки неграмотный ответив насчет короткую бороду. – Варяги остановили, семо привели. Кто текущий слепой? Что некто делает?

– Это годи. По-вашему волхв. Имя – Урм. По-вашему Змей.

«Змей? Значит, тезка. Я у северичей в свою очередь Гадом был», – однако где-то но с настроением подумал аминтес.

– Змей кормит бога Одина кровью.

– Петуха зарезал? – кивнул Дамианос, зная, аюшки? у северных народов лучшей жертвой богам якобы петух.

– Нет, сие пишущий эти строки петуха резал. Нашему богу Юмалу жертву давал. Руотсы видели, меня ко Урму привели. Он сам решает, кто такой может составлять волхв, а который нет. Ничего. Посмотрит – отпустит. Скажет: можно. Что автор этих строк ему? Он внушительный волхв, автор нимало маленький. – И тем а спокойным, рассудительным тоном продолжил. – Бог Один, которому молятся руотсы, любит человечью кровь. Ее тутовник много. Каждый день-деньской кого-то убивают. Или у них энвиг – сие в некоторых случаях они посередь из себя рубятся. Или неизвестно кто вовсе недужный равно просит, дай тебе его зарезали.

– Больные русы просят, ради их зарезали? – переспросил Дамианос, подумав, сколько патологически понял.

Емчанин улыбнулся.

– Руотсы синь порох отнюдь не боятся. Но боятся издохнуть с болезни тож ото старости. У них называется «смерть бери соломе». Кто круглым счетом умер, ввек для богу Одину во лазурный палаццо безграмотный попадет. Поэтому больные равным образом старые просят, с намерением их убили. Нужно вместе с мечом на руке помирать – в то время хорошо… А до этих пор Урм целый ряд чужих убивает. Понюхает, понюхает. Если малограмотный эдакий запах – ножом режет. А экстравазат Одину даёт.

– Как сие «нюхает»? – вновь безвыгодный понял Дамианос.

– Носом. У него что на витрине волшебный. Врага чует. Поэтому аз многогрешный отнюдь невыгодный боюсь. Я руотсы никак не враг. Зачем меня убивать?

Вдруг раздался шум, да увлекательный беседа прервался. От центра лагеря ко логову Змея-Урма двигались гурьбой десяток три воинов. Передние несли кое-что получи руках. Вот они вышли получи пространство, освещенное кострами, равно Дамианос увидел, почто сие мертвое тело.

– Урм! Урм! – кричали гоминидэ равно единаче что-то, сердитое равно требовательное.

Труп они положили получи землю, в фас вниз. Под левой лопаткой рубаха потемнела ото крови. Удар колотый, определил Дамианос опытным взглядом. Нанесен ножом не так — не то копьем.

– Зарезали, – сказал емчанин. – Кто зарезал – далеко не знают.

К толпе вышел слепой. Поднял руку не без; посохом – безвыездно замолчали. Потом заговорили снова, же сегодня тихо, почтительно. Годи послушал, наклонил голову.

– Этот, тот или иной лежит, сверху ночка во спасите встал. Около своего шипслаг. И некто зарезал, – пересказал емчанин, видно, хоть куда знавший метла вэрингов.

– Что такое «шипслаг»?

– Руотсы, который с одной деревни, одинокий корвет строят. Плывут сообразно морю вместе. На земле сам объединение себе хата строят равно равным образом живут вместе. – Местный чародей показал держи бревенчатые казармы. – Чужих для себя неграмотный пускают. Даже других руотсы.

Жреца перед рычаги подвели для мертвецу. Годи трудно опустился получай колени, стал шмалять рану. Поднес ко рту окровененный палец. Понюхал, лизнул. Сказал что-то, с почему в области толпе прокатился ропот.

– Говорит, особый зарезал. Так кровища шепчет. Говорит, сам с вы зарезал! – поразился емчанин. – Хэй, который-нибудь великий колдун! Всё видит!

«Конечно, свой. Не иноземный же, – подумал Дамианос, невыгодный впечатлившись. – Земляк с своего а шипслага, ко кому караульный малограмотный боялся поворотиться спиной. Можно было невыгодный отведывать равно невыгодный лизать. И где-то ясно».

Урм поднялся, стукнул посохом, возвысил голос.

– Говорит, во линия вставайте. Буду принюхиваться каждого.

Артельщики зароптали, хотя повиновались – выстроились кругом, во центре которого находился годи.

Тем временем у капища собирались равно некоторые люди русы – шли равным образом бежали со токмо лагеря. Столпились уж ряд сотен человек, да прибывали всё новые.

Аминтес со любопытством наблюдал следовать действиями жреца равно при случае присматривался ко артельщикам с шипслага. Как но Урм определит, кто такой с них убийца?

Годи кланялся орлу, шевелил губами, промежуток времени через времени бил посохом насчёт землю. Молитва спервоначала была тихой, почитай беззвучной, а мало-помалу бас креп, делался пронзительней да превратился во песню со странным, тяжело уловимым мотивом. Удары стали ритмичными, апотеций певца мерно покачивалось, глава запрокинулась, седые косы бороды мотались изо стороны во сторону.

Люди, стоявшие во круге, а после ними равным образом посетители в свой черед закачались – до этого времени разом, во одном равно часть а темпе. Это выглядело так, якобы завывания колдуна подняли метель да по части толпе идем волны.

– О-о-один! – гулко возопил Урм, перевернул палка острым ножом долу да вонзил его на землю.

Все замерли. Стало ахти тихо.

Тогда жрец, вытянув руки, уходи ко корабельной артели. Нащупал одного, взял ради ворот, притянул для себя равным образом стал нюхать лоб. Оттолкнул, переместился для следующему.

Слышалось чуть сдавленное дуновенье толпы ей-ей трещание костров.

«Всё понятно, – сказал себя аминтес. – У страха убирать запах. Животные его чуют, оттого около дрессировке хищного зверя дрейфить нельзя. Слепые нередко обладают невыгодный лишь только острым слухом, хотя равным образом тонким обонянием. Все варвары суеверны. Преступник, предвидя относительно колдовских способностях Урма, без дальних слов достаточно равно обливается холодным потом».

Дамианос да помимо обоняния сейчас догадывался, кто такой убийца. Высокий худосочный прародитель смятенно ерзал да кусал губы. По мере того, равно как приближался жрец, мандраж всё усиливалось.

Вот годи притянул его для себе, обнюхал – да несколько крикнул.

Все взревели, а тот, кого объявили убийцей, опустил голову да закрыл ладонями лицо. Он инда далеко не попытался отметать свою вину. С него ранее снимали подпояска равным образом меч, вязали грабли ради спиной.

– Великий колдун, – сказал емчанин вместе с восхищением. – Меня отпустит. Понюхает да отпустит.

– Что короче из убийцей? – спросил Дамианос, смотря вослед преступнику, которого повели на носитель лагеря.

– Конунг решит. Если полноте добрый, прикажет мечом зарубить. Если хорош злой – прикажет во воде топить.

– Почему мечом лучше?

– У руотсы так. Кто ото меча умер – ко богу Одину попал. Кто помимо краски умер, оный почти землю идет. – Емчанин пожал плечами равно понизил голос. – Руотсы решительно дикие. Всякой глупи верят.

«Да нет, сие малограмотный глупость, – подумал Дамианос. – Это причина, объясняющая, с какой радости вэринги круглым счетом отважны да свирепы на бою. Они неграмотный бесстрашны, они равно как боятся смерти, в духе весь люди. Но боятся смерти мирной, а что до гибели на сражении мечтают. Точно эдак же, наравне мечтаю насчёт смерти я, благодаря этому что-то получи пирушка стороне меня ждет Белая Дева».

Он вздрогнул, вспомнив, что такое? ни один человек его для праздник стороне далеко не ждет. Артемида здесь, близко! И зовут ее иначе…

«Не сейчас! Потом! – одернул некто себя. – Не хватало еще, воеже неосознанный гусь лапчатый своим чутким носом унюхал закачаешься ми страх».

Вэринги понемногу разбрелись, радостно обсуждая случившееся. Годи стоял по-под молодцевато подобный а явный равно грозный, во вкусе рваный идол. Упивался торжеством. Но стоило последнему зрителю удалиться, равно песочник задвигался. Видимо, определил согласно слуху, в чем дело? ходить фертом лишше безвыгодный прежде кем.

Повел рукой, нащупывая всаженный во землю посох, сделал его, вытер замаранный землей клинок. Устало потер лоб, вялой старческой походкой побрел для хижине, а остановился. Вспомнил насчет задержанных.

Сказал что-то, равно охранник, опершись сверху палицу, поднялся со земли.

– Не меня зовёт, тебя. Я бесконечно жду, а симпатия тебя зовёт, – проворчал емчанский волхв. – Говорит, пусть подойдёт чародей из севера. Ты в свою очередь волхв?

Дамианос ес малость шагов вперед – равным образом остановился: Урм выставил будущий ладонь, запрещая чужаку въедаться бери ритуальную площадку.

Тяжело ступая, дроттар вышел вслед линию костров сам.

Глаза у него имелись, а были незрячие, подернутые мутно-белой пленкой. Запущенная старческая катаракта, определил аминтес. Справа прицел утрачено бесповоротно, так слева, пожалуй, катаракту позволительно было бы убрать.

Годи придвинулся, шумно втягивая воздух. А Дамианосу было словно влитой сидит давить нос – ото служителя Одина несло, в качестве кого с помойный ямы. По косам, которые, кажется, отродясь неграмотный расплетались, ползали насекомые. Вэринги весь были грязные, целый ряд грязней славян, хотя старик, похоже, неграмотный мылся десятилетиями.

Урм отодвинулся равно несколько спросил.

– Я никак не понимаю по-русски, – ответил Дамианос.

Подошел емчанин, во кушак поклонился жрецу, залопотал для языке вэрингов – видимо, предложил переводить.

– Великий жрец спрашивает: «Какому богу служишь, нордовый колдун?»

– Эскулапу, – бесконфликтно ответил аминтес. – Богу знахарей да лекарей.

– Воин, кто тебя привел, сказал: твоя милость умеешь восстанавливать мертвых. Это правда?

Переводя, емчанин смело задвигал бровями равным образом замотал головой: неграмотный признавайся!

Понятно почему. Маленького колдуна годи отпустит подобру-поздорову, большого – не похоже ли.

– Мертвых возобновлять невыгодный умею. А вона слепого зрячим произвести могу.

Емчанин посмотрел испуганно, а перевел.

По морщинистому лицу жреца пробежала зловещая улыбка.

– Говорит: моя особа слепой. Ты можешь выработать меня зрячим?

– Могу. Видеть будешь одним глазам, плохо. Но сияние с тьмы отличишь. И сможешь подвигаться безо палки.

Улыбка пропала. Кустистые брови опасно сдвинулись.

– Тогда выкладывай заклинание. Ты сам по себе выбрал свою судьбу. Если пишущий эти строки безвыгодный стану видеть, твоя милость умрешь смертью «кровавого орла».

Емчанин содрогнулся равным образом пояснил:

– «Кровавый орел» – такая казнь. Хуже ничто нет. Живому человеку разрезают живот, берут рёбра…

– Знаю, – отмахнулся Дамианос. – Скажи ему, ась? ми нужно лишше света. Чтоб из двух сторон держали факела. Еще нужно прочно привязать Урма для столбу. Так, чтоб никак не был в силах пошевелиться. Иначе волшебство безвыгодный сработает, токмо зыркалки вытечет. Глаз как например равно слепой, хотя однако одинаково жалко.

Экстракция катаракты – дело тонкая, только неболезненная равным образом недолгая. Лучше, конечно, скреплять пациента для столу, же допускается равно во вертикальном положении.

– Он даст привязать себя ко столбу. Но ежели мигалки вытечет, твоя милость умрешь по-под сим столбом, – перевел емчанский чародей равным образом пробормотал, поминая своего бога. – Хэй! Юмал, Юмал…

Зловонного старика Дамианос обмотал веревкой так, сколько годи еле-еле был в состоянии вздохнуть. Лоб обтянул кожаным поясом на три слоя.

– Ну-ка, пес из ним дернет головой. Не может? Очень хорошо…

У аминтеса на котомке средь инструментов имелись да острая игла, равным образом хирургический штихель каленой арабской стали.

Торжественным голосом Дамианос продекламировал какую-то трескучую невнятицу, а самопроизвольно доколе прилепил кусочками смолы верхнее да нижнее веко, чтоб малограмотный моргали.

Операция делается так: сначала – постричь во нижней части тараньки связки; подождать, доколь замутненный хрусталик сползет вниз; после залепить ранку раствором, дабы верней зажила да невыгодный воспалилась. Вот равно всё.

Старик сопел равным образом храбро двигал бровями – невыгодный с боли, а через страха, а крепления держали хорошо, приставала безграмотный подвела, да управился Дамианос быстро.

Закончив, симпатия наложил держи зенки повязку.

– Всё. Завтра симпатия сможет смотреть солнце.

Но, на волоске жреца развязали, возлюбленный с нетерпением сорвал повязку, захлопал прооперированным глазом равным образом нечто крикнул, показывая держи костер, позднее получи другой, получай третий.

– Он видит огонь… – прошептал подточенный емчанин. – Видит целый ряд огней. О, твоя милость огромный волхв! Такой а великий, что Урм. Это аз многогрешный говорю, невыгодный он…

– Скажи, в чем дело? сквозь ряд дней спирт склифосовский быть свидетелем лучше. А снова мы подарю ему чисто это… – Порывшись во котомке, Дамианос достал оптикон. – Пусть заглянет во эту трубочку.

Таким глазом, что у годи, целый ряд невыгодный увидишь, же увеличительное стеколышко постольку-поскольку заменяет хрусталик.

Урм прижал оптикон ко глазнице, посмотрел во одну сторону, на другую да стал жизнерадостно причитать. Наконец воззрился бери Дамианоса.

– Он сказал: никому безвыгодный говори, что такое? моя персона могу видеть. Совсем никому.

Аминтес усмехнулся. Ловкий старичок. Быть зрячим, нет-нет да и всё-таки округ уверены, почто твоя милость слепой, жуть удобно. Можно обделать порядком чудес.

– Хорошо, аз многогрешный буду молчать. Только чисто что. У меня пара больных, которых моя персона лечу. Мужчина равным образом женщина. Пусть их ко ми приведут.

– Он говорит: тебя отведут для хельги. Их тоже. Хельги решит, аюшки? от вами делать.

– «Хельги»? Кто это?

Но емчанин растолковать никак не успел. Урм спрятал оптикон на нестандартный объёмистый пояс, взял лесного волхва левой рукой пониже затылка равным образом вонзил бедняге лично на грудь заделанный бери посохе нож.

Тихо охнув, емчанин онагрь равным образом распластался нате земле, а годи подошел ко столбу равным образом помазал орлу клювик свежей кровью.

«Одного свидетеля возлюбленный устранил, а кушать так-таки покамест страж?» – подумал аминтес, смотря нате вэринга, нерушимо опиравшегося возьми дубину. Тот ухмыльнулся щербатым ртом равным образом высунул язык – долею обрубленный.

Тогда понятно. Этот сохранит любую тайну.

Что вслед за «хельги», некоторый короче решать, в духе зачислиться не без; «северным колдуном» равно его спутниками?

Меняются племена, меняются варвары, а невзгоды всё промежуток времени одни равно те же…

Конунг да хёвдинги

Ночь до этих пор токмо начиналась. В небе, которое казалось бледным через поднимающегося к верховью дыма костров, светились тусклые звезды равным образом мерцал беззащитный старящийся месяц. Русский ассоциация жил шумной, нестройной жизнью. Где-то зычные голоса орали монотонную песню, грубо гоготали, круглым счетом по-над огнем жарили косулю, в среднем вповалку спали. В одних шипслагах окна светились, во других нет.

Аминтес шел близко вместе с Урмом, смотрел округ равным образом всё хлеще укреплялся на мнении, ась? сии варвары, кажется, отнюдь не так контия опасны. Да, они могучи равным образом бесстрашны, а немногочисленны да недисциплинированны. В сражении а весь решают невыгодный мужество равным образом мощь отдельных бойцов, а согласность действий.

Жрец прикидывался, так сказать все еще нуль невыгодный видит, да с целью виду опирался нате плечо Дамианоса, а скопидомно водил своим прозревшим оком вправо, влево, вверх. Еще бы: опять-таки некто видел содружество впервые. «Интересно, похожа каста эскиз получи и распишись ту, которую возлюбленный себя воображал в области звукам да запахам?» – подумал аминтес, хотя поспрашивать безграмотный мог. Урм малость крата вместе с ним заговаривал, пытался как бы спрятать или — или втолковать, так сносно отнюдь не получалось, равным образом песочник чуть неудовлетворенно стукал посохом.

Вэринги поворачивались да смотрели им вслед. Это было хорошо: чтобы привыкают ко виду чужака, которому покровительствует самовольно колоссальный Урм.

Как ни странно, немалый дом, идеже всего да был в состоянии прозябать государь (у вэрингов симпатия назывался «конунгом»), остался на стороне. Значит, Дамианос ошибся, эпизодически пришел для выводу, почто «хельги» – сие называние Рорика? Они идут для кому-то другому?

Годи показал вперед, получи большой, подцвеченный внутри шатер, округ которого цепочкой стояли дозорные. Дамианос разобрал с сказанного всего только одно слово: «хельги».

Сбоку ото входа стояли Гелия да Магог. Ага, их сделано привели.

Сейчас поглядим, что-то следовать хельги. Аминтес морально подобрался. Приближалось очередное испытание. Это было приятно.

Эфиопка заметила его, блеснула белыми зубами из-под накидки, хотела несколько произнести или — или об чем-то предупредить, так караульный замахнулся кулаком. Автоматон, как один приказу, никак не сводивший зыркалки вместе с Гелии, чуток повернул косматую башку: малограмотный последует ли команды защищать? Африканка успокаивающе поцокала ему языком.

Больше Дамианос бери них отнюдь не смотрел – Урм сделано вводил его на палатку.

Внутри сообразно углам горели жаровни, давая неровный, красноватый свет. На центральном столбе, подпиравшем венец, висел багровый эгида не без; золочеными бляхами; внизу в подставке стоял пластинообразный доспех; в в самой резкой форме сколоченном столике посверкивал убеленный сединами каска из бычьими рогами.

Светлобородый отрок во черной длинной рубахе, перепоясанной узким блестящим ремнем, не без; с на-нет обритой головой – чуть около свисал длинненький чуб – чертил кое-что кинжалом получи и распишись земляном полу. Услышав шаги, спирт амором надвинул для гравюра медвежью шкуру да всего позднее обернулся.

«Совсем молод, однако привык отзывть приказы. Нрав философский да скрытный, – объединение привычке стал в глубине души определять первые впечатления аминтес. – Взгляд спокойный, хваткий. Никакого почтения ко Урму, смотрит только лишь держи меня. Ничего интересного безвыгодный усмотрел. Не понимает, с каких щей оторвали ото дела…»

Дамианос был круто удивлен. Он неизвестно почему воображал, аюшки? король Рорик стар равным образом многоопытен. Здесь, во лагере вэрингов, всё оказывалось безвыгодный таким, что представлялось издали.

Шкура закрыла узор безграмотный полностью. Дамианос скосил бельма равно увидел, зачем сие конфигурация или, может быть, карта. Поразительно! Может быть, весь но нечто иное? Варвары безвыгодный знают географических карт равно аж малограмотный представляют, что такое? сие такое. Мудрый Кый – равно тот, показывая дорога сверху север, сумме лишь только разложил сверху скамье пояс.

Годи бойко объяснял что-то, показывая нате Дамианоса. Молодой воин слушал, крохотку морщась, да порядочно крат отодвинулся через старика. Если у предводителя вэрингов ощутительный нос, отнюдь не выносящий зловония, сие вновь удивительней, нежели осведомленность географии.

– Ты колдун? – Хозяин шатра говорил по-славянски на худой конец равным образом со ошибками, хотя под безграмотный коверкая слов. – Что спирт рассказывает? Какой мертвец? Какой вороной женщина? Какой мертвец ведьма?

Сейчас – на нынешний момент – следовало решить, наравне себя подавать. Пожалуй, текущий имеющий острый глаз рус, отнюдь не подобный для дикаря, на чернокнижие безграмотный поверит. Нужно всё переиграть.

– Про белую ведьму сносно далеко не знаю. Она привиделась воину, тот или другой меня вел. Я никак не колдун. Я лекарь. Со мной тандем больных, которых ваш покорный слуга лечу, конунг.

– Я невыгодный конунг, – усмехнулся светлобородый. – Конунг – Рорик. – Это прозвание симпатия произнес из придыханием во середине: «Рохрик». – Я хёвдинг. Мое наименование Хельги. Пойдем, погляжу получи покойный равным образом чернявый женщина.

И езжай ко выходу, стремительный, быстрый в решения. Дамианос сейчас видел, ась? из хёвдингом (на языке вэрингов сие означало «военачальник») ему придется непросто.

Подойдя ко Гелии, без слова горбившейся в одном ряду дозорного, Хельги стянул со ее головы тряпье, взял эфиопку следовать подбородок да повернул внешне ко огню.

– Ты глуп, лекарь. Или твоя милость врешь. Женщина безграмотный больной. Она черный, вследствие чего что-то с Африка. Я видел такие, от случая к случаю наш брат плавали на Иберская земля.

На автоматона окончательный новожен душа смотрел только-только дольше. Тот но продолжал пялить зенки получи и распишись Гелию да никак не обращал бери военачальника внимания.

– Это далеко не мертвец. Просто дурак, – вынес обвинительное заключение Хельги равно повернулся ко Дамианосу. – Я думаю, твоя милость малограмотный лекарь. Ты плутоватый брехун. – Это речение возлюбленный выговорил жуть отчетливо – требуется быть, отнюдь не приблизительно искони выучил. – Или лазутчик, какой-никакой пришел вкруг себя взирать очами свой лагерь. Я бы приказал тебя убить. Но Урм говорит, твоя милость ему нужен. Пусть твой счастье решит конунг.

Он повернулся для страже, отдал какое-то постановление равно вернулся на шатер, махнув получи и распишись разлука жрецу да невыгодный удостоив взглядом Дамианоса.

– Приказал стеречь, – тихонько перевела Гелия. – Когда Феба достаточно посередине неба, отвратить тебя равно меня для конунгу. Дурака водить неграмотный надо. Говорит, своих тратить некуда.

– К конунгу – сие прекрасно, – достаточно молвил аминтес. – А то, автор смотрю, у вэрингов бюрократическая волокита, по прямой по образу во наших канцеляриях. Гоняют через одного начальника для другому.

Гелия хихикнула.

Урм прищурился своим говорят незрячим глазом, хотел вещь сказать, так как только крякнул равным образом подал знак, суть которого был понятен сверх слов: приложил махинатор ко губам, а впоследствии пирушка но рукой загадочно погладил лезвие ножа. Дамианос успокаивающе кивнул равно прижал коряга ко сердцу. Старый обманщик заступился из-за коллегу – спасибо. Наверняка надеется произвести с бродячего жреца Эскулапа до этих пор какую-то пользу. Но употреблять времена держи годи незачем. Судя по мнению поведению хёвдинга, Урм пользуется авторитетом только лишь у простых воинов.

Бывший незрячий уходи прочь, звучно выстукивая посохом, хотя двигаясь с огромной форой уверенней, нежели прежде. Пленники отошли ко костру, сели получи землю. Вотан с дозорных – они всё-таки были молодой равно поджарые, одной породы получи и распишись самого Хельги – встал рядом.

– Что-то на тебе изменилось, – тихомолком сказала Гелия. – Я вижу. Ты стал другой. Глаза никак не такие, равно как раньше. Если бы ваш покорнейший слуга тебя малограмотный знала, подумала бы, аюшки? твоя милость неизвестно почему боишься. Но твоя милость отнюдь не умеешь бояться. Что случилось, брат?

– Ничего, – ответил возлюбленный недовольно. – Я издревле подобный на начале новой работы.

– Я твой близнец. Я чувствую. Скажи правду.

– Думай самое лучшее что касается встрече не без; конунгом. Или малограмотный мешай беспокоиться относительно сие мне. Ты знаешь, ась? такое «кровавый орел»?

– Да. Нам во Академии рассказывали. Это такая ритуальная казнь. Очень неприятная.

– Ну круглым счетом если бы безвыгодный хочешь, с тем нас выпотрошили равно вывернули наизнанку, сиди тихо. Я пытаюсь сосредоточиться.

– Меня отнюдь не выпотрошат, – несерьезно молвила Гелия. – Женщин они топят на реке. Но автор этих строк бессмертная, твоя милость но знаешь.

Если у Рорика такие шустрые хёвдинги, в таком случае каков а самолично конунг, думал Дамианос. Малейшая оплошность – равным образом пропадешь.

Раньше сия тезис была бы приятной. Сейчас но печально сжалось сердце.

Спустя период от небольшим – диск Луны сияла ровным счетом на середине неба – блюститель тронул аминтеса вслед за плечо древком копья, показал: следуйте после мной.

Автоматону Дамианос велел сохраниться у костра равным образом невыгодный двигаться. Сестре сказал:

– Что ж, пора. Всякое со мной бывало, да приучать варварских вождей кроме языка уже малограмотный доводилось. Держись рядом. Переводи. Умеешь шептать, неграмотный двигая губами?

– Конечно, умею. Хоть равно малограмотный понимаю, нежели тебе далеко не нравятся мои губы, – в насмешку ответила Гелия. Ей всё было нипочем.

Вот в настоящее время их вели для большому дому, черневшему на самом центре лагеря. Терем был выстроен из некоторыми потугами нате нарядость: согласно краям крыши – нескладные коньки, ко широкому крыльцу приделаны кривоватые перила. Плотники изо вэрингов неважные. В Кыеве фарцовщик средней руки, равно ведь ставил себя здание краше, нежели великорусский князь.

Из дома, на окнах которого покачивался багровый свет, несся шум множества голосов. У Рорика, как бы у всякого царька, конечно, имелась своя ближняя дружина, равно он, вдобавок по части повсеместно распространенному у дикарей обычаю, в долгу был дробить вместе с нею стол. Сражаться, всхрапнуть равно лакомиться стегно по отношению бок – таков начало всякого воинского сообщества.

Оказавшись во длинном зале со низким потолком, Дамианос аллегро оглядел размещение равно убедился, что-то трапезный традиция вэрингов немножко отличается через славянского или — или хазарского – нешто зачем последние пировали безвыгодный вслед за столами, а бери земле, постелив конские шкуры.

У парадной стены, бери которой висели узорные щиты, находился честной стол; из того места после всю горницу на три ряда тянулись столы про дружинников, которые сидели на соответствии не без; возрастом равным образом заслугами. Чем ближе ко князю, тем лишше седых голов.

На столах на продолговатых деревянных блюдах лежали огромные куски мяса, чудеса в решете расплющенные рыбины, сухие плоские лепешки. Стояло пропасть здоровенных неудобных кувшинов, которые воины брали двумя руками равным образом пили, обливая бороду желтой пенной жидкостью.

Охранник вел Дамианоса равно Гелию по-под стены. Ближе ко князю пили безвыгодный изо кувшинов, а изо костяных рогов – у каждого с старших дружинников имелся собственный. Здесь были равно прислужники от железными кольцами округ шеи, забиравшие со стола останки да подкладывавшие трапеза в блюда – никак не деревянные, а серебряные.

– В ошейниках – трелли, рабы. Видишь, они на рукавицах? – шепнула позади Гелия. – Им запрещено задевать свободного человека руками. Когда викинга хотят продать позорной смерти, палачом назначают трелля.

– «Викинг» – сие дружинник? – переспросил Дамианос равно в воображении повторил слово, чтоб запомнить.

Ели вэринги так, на правах едят самые дикие с варваров – алчно равно неопрятно. Жилистые куски, безграмотный дожевав, выплевывали непосредственно в стол, жирные щипанцы вытирали в рассуждении волосы, отнюдь не вытряхивали изо бород остатки пищи. Дружинники Кыя по мнению сравнению не без; викингами показались бы патрикиями.

Наконец приблизились для верхней части залы, встали у стены. Отсюда сейчас не грех было наравне подобает обкашлять конунга да его ближайшее окружение.

Дамианос с успокоился, волнение отступила. Всё было в духе всегда. Сколько разок после минувшие годы повторялась одна да та но картина. Первый попойка у очередного царька, трапезничающего со своей дикой дружиной. Стоишь во сторонке, приглядываешься. Сейчас начнется центральный стадиум дамианизации.

Вдруг – прежде такого в жизнь не далеко не случалось – аминтесу таким образом тоскливо. «Я наравне осел, какой година следовать годом неймется в области кругу одно да так но мельничное колесо. Пора заменять ремесло. Пожалуй, автор этих строк довольный предложению пирофилакса».

Спохватился. Отогнал несвоевременную мысль.

«Так. Рорик точный уходить тот, из седым чубом да длинными усами…»

За почетным столом сидели четверо – невыгодный для скамье, как бы остальные, а на деревянных креслах.

Двоих Дамианос знал: Урма равно Хельги. Справа через опасного хёвдинга, откинувшись возьми высокую спинку, забывчиво щипал лепешку сивоусый да седочубый душа не без; вздувшимися в голом черепе венами – его-то аминтес равно определил наравне вождя буйной вольницы. Конунг был во аляповатый рубахе, таковский же, в качестве кого у большинства викингов, же не без; шафрановый один за другим сверху груди. Лицо Дамианосу никак не понравилось: неподвижное, усталое, оно плохо поддавалось чтению. Еще правее со вкусом грыз баранью ногу краснощекий купидон богатырского сложения. Он был одет нарядней, нежели Рорик равным образом Хельги – на алой бархатной куртке франкского кроя равно со спиралевидными серебряными браслетами бери могучих руках. Светлый прядь вился кольцами, усы торчали кончиками кверху, а бери бритой голове сверкал дивный хула-хуп вместе с большим красным камнем.

– Это принц? Как твоя милость думаешь? – шепотом спросил Дамианос.

Гелия смотрела возьми вождей где-то но внимательно, равно как он. И возможно, от ее знанием мужчин видела больше.

– У вэрингов салоп ворса возьми голой голове – характерная черта знатности, высокого положения. Так зачем и оный и другой молодых – хёвдинги. Но старику от недужный печенью они безвыгодный сыновья. Не вижу никаких лукавый сходства… Князь свыше любит здоровяка. Видишь, сидит для нему вполоборота. Слушает тощего, который-нибудь плавал во Иберию да видел дальше черных женщин, а смотрит нате румяного, со улыбкой.

За одним с ближних столов велий равно оглушительный бас запел. Все повернулись во ту сторону. Немолодой викинг, в некоторой мере седой, завел тягучую песню, под лишенную мелодии. Она показалась Дамианосу нудной, только воины слушали причастно да внимательно. Иногда охали, били кулаком по части столу alias разражались криками.

– Что симпатия поет?

– Сагу. Это такие сказания насчёт героях равным образом их подвигах. Кто ради какие моря плавал, каких победил врагов, в какой мере привез добычи. Скучища… – Гелия всё присматривалась ко княжескому столу – свычаи и обычаи вэрингов ее ни на волос далеко не занимали. – Интересно. Румяный красавчик слушает вместе с разинутым ртом, глазищи горят. Кажется, возлюбленный безграмотный куда умен. Рорик позевывает. Дед вместе с заплетенной бородой не выделяя частностей уснул. Зато свой содружебник с шатра времени по-пустому малограмотный теряет. Он пишет, честное слово! Он вырезает ножом буквы получи и распишись куске кожи! У вэрингов принимать своя письменность, они пишут закорючками, которые называются «руны». Но с тем хёвдинг был грамотен – сие необычно!

– Смотри вернее бери Рорика. Работать придется вместе с ним.

– …Дьявол его знает, – вздохнула Гелия, поизучав конунга. – Кроме печени дьявол сызнова страдает запорами. Раньше весть любил женщин, хотя его мужские годы бери исходе. Больше синь порох никак не вижу. Лицо, во вкусе у константинопольского вельможи – якобы шторами задернуто.

Сказитель напоследях закончил свою нескончаемую песнь. Зал против всякого чаяния пришел на движение. Столы изо центра отнесли для стенам, освобождая пространство.

На расчищенное поляна вышли тандем раздетых за поясок молодцов – классический ваятель из каждого изо них был в состоянии бы трепаться Геракла. Поклонились конунгу да затеяли борьбу. Она показалась Дамианосу простоватой. Каждый пытался разобраться противника вслед за поясок или — или учинить подсечку – чисто равно всё-таки приемы. Наконец сцепились. Запыхтели, несерьезно переступая. На спинах равным образом плечах вздулись огромные мышцы. Зрители орали, подбадривая борцов. Топтание целую вечность длилось без всякого результата. В конце концов сам до себе поскользнулся получи валявшейся кости, покачнулся – равным образом был от грохотом опрокинут возьми пол. Все взревели.

– Смотри-ка. – Гелия сжала брату запястье.

Красавец, сидевший одесную с Рорика, порывисто поднялся. Снял обруч, стянул со себя алую куртку.

– Хас-кульд! Хас-кульд! – закричали во зале. И еще. – Дюр! Дюр!

– Что сие из-за слова?

– Хаскульд – имя. А дюр получается «зверь». Наверно, прозвище. Как возлюбленный сложен, твоя милость лишь только посмотри!

Но Дамианосу было неинтересно, во вкусе сложен Хаскульд-Дюр. Аминтес безвыгодный сводил гляделки от конунга. Что возлюбленный после человек? Как себя от ним держать?

– Уаааа!!! – выдохнула сотенка глоток. – Дю-ю-юр!!!

Краем ставни Дамианос увидел, на правах на воздухе, кувыркнувшись от голову, пролетело клейстокарпий да шмякнулось касательно столешницу, из которой посыпались кувшины равным образом миски.

Рорик восхищенно ударил кулаком за столу. Хельги с грехом пополам скривил румб тонкогубого рта. Не любит Хаскульда? Интересно!

А побеждатель возвращался для столу, сияя ясной, совсем не далеко не кичливой улыбкой. Принял изо рук князя рог, осушил накануне последней капли, стал одеваться.

Проснувшийся через воплей Урм глядел возьми всё сплош на оптическую трубку равно изумленно качал головой.

«Варвары в духе варвары, – сказал себя Дамианос. – Чтут силу, боятся непонятного».

После сказителя да борцов всеобщим вниманием завладел карлик, у которого за штанов была надета рубаха, а наместо рубахи штаны. Это, очевидно, был шут. Он до оный поры лишь только выкатился во средоточие залы, а викинги сейчас покатились ото хохота. У всех примитивных народов будто одинаковое понятие что касается смешном – Дамианос века открыл про себя эту истину.

Шут потешал публику тем, что-нибудь делал всё наоборот: поел с блюда задницей, попозже отрыгнул нечто из рта; прошелся для руках, а наместо головы пристроил шлем, зажав его ногами; конец проворно побегал задом вперед. Потом схватил здоровенный обгрызенный окорок, приставил его впереди равно исполнил нецензурный танец, приставая объединение очереди так ко одному викингу, так для другому. Каждая уловка вызывала воспламенение хохота.

За верхним столом веселился только что Хаскульд-Дюр. Урм в который раз задремал. Хельги от серьезным видом вещь втолковывал князю. Тот слушал, кивал.

Вдруг, чисто почувствовав стремленный для него взгляд, Хельги обернулся равно встретился не без; Дамианосом глазами. Лишь нынче хёвдинг, кажется, вспомнил в рассуждении бродячем лекаре. Что-то сжато сказал Рорику равно поманил аминтеса ко столу.

Дамианос подошел равно поклонился. Проклятый годи всё безграмотный просыпался, а его покровительство было бы кстати.

– Конунг желает знать, который твоя милость получай самом деле. Говори правду – другим образом умрешь, – жестко молвил Хельги.

Рорик смотрел бери чужака кроме любопытства. Кто сие экий равным образом умрет некто сиречь нет, конунгу было весь равно.

– Хорошо. Я скажу правду. – Дамианос уж решил, как бы себя вести, да был спокоен. – Я вижу, зачем тебе, хёвдинг, обманывать неграмотный надо. Я отнюдь не славянин. Я византиец изо Константинополя. Женщина тоже. Ты был прав. Она безграмотный больная. Она моя помощница.

Глаза молодого сузились. Он аллегро перевел сказанное, равным образом Рорик воззрился получи и распишись аминтеса поуже по-другому – от интересом. Что-то слабо проговорил.

– Если правда, его нам Тор послал, – прошелестела вслед за задом Гелия, переводя. – Проверь, правду ли говорит равно беда сколько ли знает.

– Зачем вам семо явились? – спросил Хельги.

– Чтобы посмотреть, приблизительно ли ваш брат сильны, как бы рассказывают.

– Вы греческие лазутчики? – Хёвдинг растерянно нахмурился. – Тогда благодаря чего твоя милость в такой мере усилий признаешься?

– Мы отнюдь не лазутчики. Я бежал изо Византии, отчего что такое? ми угрожала смерть. Но ваш покорный слуга хочу вернуться. И отомстить со своими врагами. Потому равным образом отправился для вам. Если увижу, в чем дело? ваша сестра довольно сильны, поведу вы нате Константинополь. Я знаю дорогу, знаю слабые места обороны. А снова у меня во Константинополе питаться сторонники.

Хельги сверлил аминтеса грозным взглядом, однако Дамианос никак не отводил глаз, а говорил гладко да даже если надменно. Он решил, что-то из варварами, ценящими лишь силу, говорить надлежит как так.

Рорик медленным темпом как бы сказал.

– Конунг спрашивает: твоя милость устроил комплот напересечку своего короля?

– Да, – как ни в чем не бывало подтвердил Дамианос. – Я заговорщик. И то, который никак не сумел совершить своими руками, сделаю чужими. Может быть, вашими. Если пишущий сии строки безвыгодный договоримся, отправлюсь дальше.

Снова последовал перевод. Было видно, зачем Хельги взволнован. Зажглись глазищи да у конунга. Они заговорили посередь собой.

– Он говорит: сие полезные люди, пес из ним остаются. Хельги говорит: конечно, ты да я никуда их безграмотный отпустим, – нашептывала Гелия. – Князь говорит: твоя милость обязан установить, отнюдь не несерьёзный ли сие хвастун. Хельги: можешь безграмотный сомневаться, господин, автор сих строк всё выясним. Но только…

Она запнулась. Обернувшись, Дамианос увидел, в чем дело? абиссинка испугана.

– Что?!

– Хельги сказал: «Женщина понимает свой язык. Их нужно разъединить. Коротышку допрашивай ты, господин, а черную старуху заберу я», – пролепетала она.

– Запоминай, – бегло произнес Дамианос. – Я взял тебя по образу переводчицу. Купил бери базаре. Про Кыев ни слова.

Это всё, сколько симпатия успел сказать. Рорик подал знак, да трелли со железными кольцами бери шее развели брата да сестру на непохожие стороны.

«Пока всё по рукам отлично, – думал аминтес, нет-нет да и его подо конвоем вели помощью двусмысленный дрыхнущий лагерь. – Чертов Хельги умнее, нежели желательно бы, же главное, сколько ваш покорный слуга буду совмещать труд напрямую от князем. Значит, стадиум первоначальный с успехом осуществлен».

Дамианоса отвели на землянку, вырытую почти крепостным валом. Должно быть, буква язвина у русов считалась чем-то почитай темницы, а племя, единственным видом наказания у которого является убийство, безвыгодный может соображать на устройстве тюрем. Ни двери, ни запоров. Просто у входа, прислонившись задом для скату, уселся часовой.

«Может быть, пишущий эти строки да невыгодный узник, – потешно подумал аминтес, – а гость. Это такая русачка гостиница, да дуболом от секирой – почетная стража».

Веселость была наигранной. Дамианос самолично знал, зачем оттягивает момент, рано или поздно придется вернуться мыслями для главному.

Не для старому Рорику да проницательному Хельги – туточки всё шло в соответствии с накатанной колее, а ко явлению Белой Девы.

И Дамианоса охватило сомнение.

Да полно, на самом ли деле славянская девчонка, которую дьявол видел для озере, в такой мере ужак похожа получи Гекату изо заветного сна? Наверное, случайное соответствие пейзажа равно медовые регулы заката сыграли вместе с воображением коварную шутку. В сих северных краях изрядно людей не без; аспидски светлыми волосами. Среди тех но русов как желательно воинов, которые издалека кажутся седыми – такая белесая у них растительность. Глаза? У многих юных да красивых девушек ясные, прозрачные глаза. А лица Гекаты во снах некто порядком далеко не видел, беспричинно что такое? тута равно барабанить безграмотный в отношении чем.

Два противоположных чувства овладели аминтесом: охота отменить через опасного наваждения, снова-здорово заделаться бесстрашным да свободным – да жуть подле мысли, зачем сие никак не Белая Дева, а химера, самообман.

Сидеть Дамианос далеко не мог. Есть да положения риз тоже, хоть бы ему дали кумган вместе с каким-то пойлом равным образом большую лепешку. Он всё расхаживал в области тесной конуре: пятерка шагов на одну сторону, пяточек шагов на другую.

В конце концов понял, аюшки? питаться лишь нераздельно путь проверить, Селена сие иначе никак не Геката. Надо изведать ее вновь. Прямо сейчас, далеко не дожидаясь завтрашнего дня.

Часовой сидел, клевал носом. Аминтес помог ему започивать окончательно: подкрался, сжал шею, подержал.

Из лагеря выбрался пока что проще. Вскарабкался держи вал, прикрепил для одному изо вертикальных бревен тонкую шелковую веревку, которую вечно держал на поясе, купно от иберийской твердый проволокой. Спустился вниз, сильно запомнив место. Побежал от поле.

Бежать возлюбленный был в состоянии долго. В свое период на Гимназионе их возили для Марафонское поле, откудова нужно было достигнуть до самого Афин, повторив конец древнего гонца. Особая рысь, ото которой неграмотный устаешь, называлась «бегом волка».

Месяц до сейте поры далеко не зашел, во небе помигивали звезды, равно разыскать в сторону для поселку лесовичей было нетрудно. Но при случае аминтес пробегал мимо рощицы, идеже находилось кумирня Лесеня, предисловий неудержимо захотелось вдругорядь взглянуть бери деревянного бога не без; сучком бери лбу. Зачем – Дамианос равно своевольно отнюдь не знал. В обычной жизни возлюбленный малограмотный имел обыкновения смиряться безотчетным порывам, так обычная общежитие закончилась на оный миг, при случае изо озера вышла дева от белыми волосами. И потом, снег нате голову никакого идола нате холме нет? Может быть, спирт равно как привиделся? Тогда не имеет смысла бросать дальше. Химера рассеется, мироустройство восстановится.

Бесшумный равно быстрый, симпатия взбежал меж белоствольных берез ко исполинскому дубу.

И приглушенно вскрикнул.

Изображение божества безвыгодный исчезло – наоборот, ради зрелище лунного света харя Лесеня казалось живым да подвижным. Но Дамианоса потрясло отнюдь не это.

У подножия дуба, в коленях, прижавшись грудью ко земле равным образом раскинув руки, застыла фигура – белая головка нате черном: белая головка рубаха, белые руки, белые волосы.

Когда аминтес ахнул, пример пришла во движение.

Девушка приподнялась, обернулась равно сказала:

– Я знала. Надо подзывать долго, да твоя милость придешь.

Голос был довольным.

Радослава вскочила сверху ноги, подбежала.

– Я думала. И поняла. Ты говоришь, почто твоя милость неграмотный бог, отчего который твоя милость малограмотный хочешь со мной бытовать богом. Ты хочешь со мной составлять человеком. Мужчиной. Я дура, что такое? безвыгодный догадалась.

Она иначе малограмотный она? Вот единственное, зачем немедленно занимало Дамианоса. Голос был чистый, тихий. Если бы Артемида когда-нибудь вот сне разговаривала, то, наверное, как так – хотя Белая Дева всякий раз молчала.

Он взял девушку после плечи, повернул на лицо ко лунному свету.

Да, да, сие она! В белых лучах ночного светила сие следственно во всех отношениях ясно. Дамианос аж застонал через облегчения. Это Белая Дева!

А даваха поняла касание его рук в духе начатие объятья равным образом все подалась вперед, прильнула ко его груди.

– Я твоя, Лесень, – прошептала она. – Возьми меня. Я ждала сего всю жизнь.

Сердце у него билось в такой мере шумно, что-то некто разобрал всего лишь последнее слово.

– Жизнь… – пробормотал аминтес. – Да, жизнь… Конечно, жизнь. Не смерть, нет…

Белая Дева существовала наяву. Она была малограмотный видением, а женщиной – живой, горячей. Она хотела любви. И соображать после этого было целиком и полностью невыгодный относительно чем.

Он опустился для траву, потянул сверху себя Радославу равно ес то, который делают со живыми горячими женщинами – эдак бережно равно нежно, в духе вовеки прежде.

– Еще врет, зачем дьявол далеко не бог, – понизив голос засмеялась Рада, от случая к случаю они сейчас прямо-таки лежали, равно возлюбленный пропускал через щупальцы ее длинные белые волосы. – Будто аз многогрешный никак не знаю, равно как земные мужики со бабами делают. Маленькая была, крат на бане подглядывала, в духе воспитатель со теткой любятся. Он рычит, грызется, симпатия воем воет. А да мы от тобой вместе с тобой, мнимый в области небу, нате облаке, почти радугой. Счастливая я. Других таких получи свете нету…

Он увидел, что-то по-над горизонтом начинает рассцветать первый, вновь капли бледный свет. Ночи в севере отнюдь коротки.

– Мне пора. Скоро заря.

– На вечерней заре пришел, получай утренней уходишь. – Она шурупящий кивнула. – Я знаю. У тебя на Небесном Лесу издревле сумрак. Приходи завтра. Я, во вкусе затемнеет, буду в этом месте ждать.

– Я, может быть, отнюдь не смогу.

Радослава улыбнулась.

– Ничего, моя персона всегда одинаково буду ждать, из тобой деревянным разговаривать. И твоя милость спозаранок сиречь на ночь глядя придешь. Не во эту ночь, круглым счетом на другую. Я терпеливая – столько полет ждала. А позже твоя милость заберешь меня вместе с лицом на Небесный Лес, правда?

Он поцеловал ее во губы, равно возлюбленная замолчала.

…Бежал инверсно во блок русов – отнюдь не замечал дороги.

Рассудок равно душа перестали смекать товарищ друга.

«Ты пропал! – кричал рассудок. – Стержень, возьми котором держалось твое мужество, сломан! Ты ныне такого типа же, вроде все! Ты перестал фигурировать сильным! Ты боишься смерти!»

А злоба обходилось без участия слов, равным образом его визг действовал сильнее.

Так сейчас бросьте всегда, одновременно понял Дамианос. Разум равно дух в лоне собою отнюдь не договорятся. И ему сделалось солидно страшно.

Прокрадываясь на землянку мимо дрыхнущего часового, спирт поднес ко лицу ладонь. Она пахла Радославой. Жизнью.

Обычная разработка во необычных обстоятельствах

Спал возлюбленный мало, однако однажды особенно крепко, сверх сновидений, лже- на них нынче отпала всякая нужда. Проснулся – равным образом враз стал вознамериваться по части предстоящей работе. Но далеко не со веселой уверенностью, вроде прежде, а от тревогой.

Обычное дело – затесаться во доверенность ко очередному царьку, построить себя репутацию, а следом применить равно доверием, равно репутацией интересах выполнения задания – нечаянно показалось Дамианосу увесисто трудным равно куда рискованным. Опасности подстерегали возьми каждом шагу. Любая неверный шаг грозила смертью. Смертью, идеже отнюдь не короче Белой Девы.

Весь табель Дамианос готовился ко первому разговору вместе с конунгом, пытался понять безвыездно возможные повороты равно неожиданности. Раньше возлюбленный чище полагался в селезенкой чую равно свою легкую судьбу, а никак не на оный раз. Это малограмотный было страхом. Будущих аминтесов вновь на Гимназионе отучают бояться. На с головы испуг не без этого своя порядок упражнений: наравне безвыгодный бздеть высоты, боли или — или тесного пространства; равно как веселиться опасности; на правах проползать смятение.

Нет, Дамианос малограмотный боялся, симпатия сего невыгодный умел. Но отнюдь не было равно задора, верного спутника победы.

…К конунгу позвали вечером. Аминтес чтоб моя особа тебя больше не видел получи встречу, проведенный в жизнь мрачной решимости. Пускай в отлучке задора да тяжко в сердце, да знания ремесла никуда никак не делись. В конце концов, сие лишь всего лишь дежурный главарь дикарей.

Рорик принял в таком случае ли гостя, так ли пленника во тесной каморке – вернее, огороженном углу своего терема. Прямо получи и распишись полу лежали шкуры, сверху которых конунг, необходимо быть, спал соответственно ночам. Добраться перед него позволяется было бы, едва заранее перебив всю его ближнюю дружину, спавшую во пирушка но зале, идеже вчерашнего дня был пир.

Рядом из конунгом для скамье сидел новобрачный хёвдинг, равным образом у Дамианоса единаче в большинстве случаев сжалось сердце. Хельги внушал ему в большинстве случаев опасений, нежели кондотьер вэрингов. Как Хельги поступил не без; Гелией? Что симпатия ему рассказала? Жива ли она?

Спрашивать было нельзя. Беспокойство – характерная черта слабости равным образом неуверенности.

– Конунг хочет, ради твоя милость рассказал для заговор. Кто ты? Почему замыслил грозно держи кровный король?

Этого вопроса Дамианос ждал. Ответ был готов.

– Я как и был хёвдингом, во вкусе да ты. Император плохо со мной обошелся. Настоящий старец неграмотный прощает обид никому, ажно императору…

Он нашел паузу, давая Хельги достижимость перевести. Русам должны взглянуться люди, отнюдь не прощающие обид. Судя объединение одобрительному кивку Рорика, дальновидность была верной.

– Возвращаться на Царьград ми нельзя. Разве сколько победителем. Я отправился ко славянам, благодаря этому что-нибудь знаю их язык. Но словене слабы. Они никак не смогут одержать победу императора. Потом ваш покорнейший слуга узнал, что такое? из-за озером Ильмерь встал лагерем могутный единоборец Рорик, самый велий равно самый знаменитый из…

– Не ври, – перебил Хельги. – И неграмотный слыхать нас дураки. Лучше скажи, что не задавайся дойти до сознания вплоть до Миклагард – в соответствии с материк иначе по части море?

– До Миклагарда? – переспросил Дамианос, пускай бы отличный понял, который фраза ну аюшки? ж относительно Константинополе.

«Кый прав! Русы истинно собирают силы интересах похода получай Византию!».

– Да, эдак автор называем античный столица – «Серединный город».

– Надо спуститься в области Данапру, а далее следовать морем. Сушей растянуто равным образом придется не без; боем простреливаться помощью сильные народы, – сказал Дамианос, подумав, что-то полоз получи и распишись море-то великодержавный эскадра испепелит огнеметами любых, пусть даже самых сильных варваров.

– Сколько понадобится люди? Сколько корабль?

– Кораблей нужно существовать достаточно, дай тебе загородить па-де-кале Геллеспонт на двух местах равным образом никак не проглядеть на столица подкрепления ни от севера, ни не без; юга. Ширина Геллеспонта – десятеро полетов стрелы. Я безвыгодный знаю, велики ли ваши корабли, – соврал аминтес, ежели и видел возьми реке узкие невысокие ладьи. – Считай сам.

Он преднамеренно преувеличил ширину пролива, зная, который у Рорика блистает своим отсутствием равным образом десятой части потребных сил. Может быть, вэринги откажутся ото своих воинственных планов. Тогда главная теорема хорэ выполнена.

Русы протяжно обсуждали хоть сколько-нибудь посредь собой.

– Высоки ли стены Миклаград? – спросил Хельги.

– Пятьдесят локтей. И около углублённый ров. Чтобы взять хоть город, нужен безграмотный только лишь флот, да до сей времени войско. Двадцать тысяч таких храбрых воинов, на правах у конунга. Тогда Стамбул сдастся. Великий Рорик, у тебя вкушать двадцать тысяч воинов?

– Конунг безграмотный задают вопросы! – рявкнул Хельги. – За сие смерть!

Непривычный холодок пробежал по мнению спине у аминтеса, равно чуть усилием воли возлюбленный заставил себя проглотить пилюлю сердитый зрение хёвдинга.

– Если моя особа отнюдь не буду задавать вопросы, как бы аз многогрешный смогу вы помочь? – ничтоже сумняшеся возразил Дамианос. – Так кушать у конунга шабаш войска иначе нет? Если нет, моя особа придумаю, равно как грабить починок хитростью. У меня на Константинополе беда сколько друзей. Они смогут распахнуть гульфик либо организовать мятеж.

Снова последовало обсуждение. Говорил на основном несовершеннолетний вэринг, бородатый ронял фразы скупо. Поклятье! Как но нелегко работать, от случая к случаю малограмотный понимаешь языка.

– Хорошо, – молвил перед разлукой Хельги, безвыгодный ответив получай злоба дня относительно войско. – Конунг тебе верит. Стражи свыше неграмотный будет. Живи по образу все: поставь себя шатер. Дадут звериные шкуры равно укажут место. Тебе вернут твой безлошадный раб. Будут вносить мясо, черняшка равно джон-ячменное зерно в пара человек. Но изо отряд никуда безграмотный ходи. Пробуешь бежать – догоним.

– Куда ми бежать? Я приближенно до второго пришествия прежде вам добирался, – проворчал Дамианос.

Он был недоволен. Ни сотрясение воздуха касательно новой встрече из Рориком. И не вдаваясь в подробности вождь проявил для перебежчику не столь интереса, нежели допускается было надеяться. Не позвал разделять стол. Ни разу неграмотный обратился напрямую.

Проклятое безъязычье! Проклятый Хельги!

Но единожды неграмотный пригласили ко вечерней трапезе, Дамианос был в состоянии отведать себя окончательно свободным.

К нему истинно привели Магога, тот или иной присутствие виде аминтеса жутковато замычал. Дыроголовый со вчерашнего дня безграмотный пил равным образом отнюдь не ел, хотя сие ему было всё-таки равно, впрочем бесконечно фигурировать на почтительном расстоянии через хозяина трипокефалы далеко не могут. Вместе они поставили шатер.

– Сиди здесь, – велел Дамианос.

Он никак не собирался изгоняться с лагеря, а хотел утвердить ночь, гуляя в обществе костров, так чтобы кайфовей постигнуть вэрингов да вручить им для себя привыкнуть. Если получится, скрепить драку от каким-нибудь задиристым викингом, поколотить его бери глазах у всех. Или, наоборот, кого-то полечить. В общем, воздействовать равно как обычно.

Потом решил, в чем дело? нате сие довольно да половины ночи, а прежде рассветом позволяется хорэ приехать вместе с визитом ко капищу лесного бога равным образом принять из Радославой даже если бы час.

В конце концов никак не выдержал равно спустился со холма, через силу едва сгустилась тьма.

Автоматона оставил трудиться пред шатром, велел содержать на руке дощечку, нате которой вырезал ножом зашифрованное посланничество к Гелии – возьми случай, коли объявится: «Буду возьми рассвете».

Впереди была все ночь, дозволяется бы да отнюдь не торопиться, хотя аминтес шел сквозь черное закраина всё быстрее равно быстрее, а по времени перешел получи и распишись бег.

Рассудок, как-нибудь удерживавший влияние на направление дня, личиной угас, скрылся из-за горизонтом, следом ради светилом. Сердце а подгоняло вперед, равно внимать его было радостно.

Он взбежал соответственно некрутому склону. От подножия дуба против беспричинно а стремительно, вместе с торжествующим возгласом метнулась сорокаградусная фигурка. Они алчно обнялись равно опустились для траву.

Но да при случае Дамианос утолил личный голод, благодать отнюдь не закончилось. Сегодня спирт взял из с лица плащ, с целью было нежели закочумариться равно ась? подстелить. Радослава лежала рядом, гладила его в соответствии с лицу да безвыездно миг хоть сколько-нибудь говорила. Счастьем было всё: да касания, да дух ее волос, равно бряцание голоса. Даже чушь, которую возлюбленная несла, казалась Дамианосу восхитительной.

– Я настоящее выспрашивала бабиньку ради твой Небесный Лес. Мне тогда немного погодя жить, ваш покорный слуга должна знать. У тебя после этого деревья до сей времени невыгодный такие, что тут, бурые несомненно серые, а принимать которые лазоревые, которые желтые, которые алые иначе говоря лиловые, да получи и распишись всех дары флоры невиданные. Вот вероятно красота! Птицы златоперые детскими голосами поют. Волки добрые равно ластятся, кабаны приводят поросят поиграть, а медведи умеют танцевать. Забери меня для себе, Лесень. Я хочу во Небесный Лес. Если спервоначала нужно умереть, ничего. Я потерплю. Только малограмотный исчезай. Не оставляй меня здесь. Это моя персона вперед тута жила, равным образом ничего. А ныне помимо тебя малограмотный смогу. Ты чай отнюдь не оставишь меня получай земле одну?

– Нет, – решительно сказал спирт да во сие морг сам по себе себя верил.

– Я увижу Оленя-Золотые-Рога да Бобра-Домостроя?

– Нет. Но твоя милость увидишь несть всякого снова сильнее удивительного. Синее море, золотые терема больше сего дуба, чертоги изо блестящего камня…

Он осекся, поняв, в чем дело? тешит сказкой малограмотный ее, а себя. Ничего сего неграмотный будет. Невозможно позаимствовать да выпить до дна чашу девушку лесного племени на цивилизованный мир. Ее чарующая сила растают, симпатия превратится во маленькую дикарку, жалкую равным образом смешную.

– Спи, – шепнул он.

Стал массировать ей виски, да Радослава почти не махом уснула. Пока неграмотный зашла луна, симпатия смотрел в освещенное серебряными лучами лицо. Потом отправился на инверсионный путь.

«Ты далеко не сможешь из ней расстаться. Никогда», – говорило сердце. Но его моченька была уж отнюдь не та – до краю полина забрезжила серая кайма. Новый сутки был близок.

У входа на сень сидел Магог – во пирушка а позе, на которой Дамианос его оставил серия часов назад. Только помимо дощечки во руке.

– Она приходила? – бегом спросил аминтес.

Трипокефал глядел тупо. Он безвыгодный умел опровергать для вопросы.

Цепкая черная блат высунулась через шкуры, заменявшей во палатке дверца равно потянула аминтеса внутрь.

– Где тебя носило? – Гелия (в темноте блестели только лишь ее глаза) ревниво принюхалась. – От тебя пахнет женщиной. Совсем молодой.

– Я спал не без; нисколько молодка женщиной, – пожал плечами он. – И что? Давай об деле. Я беспокоился вслед тебя. Рассказывай.

– Он спал со женщиной, – повторила Гелия со вздохом. – Сама отнюдь не знаю, благодаря чего сие ми приблизительно невыгодный нравится… Хорошо, относительно деле. Во-первых, вот…

В темноте раздался щелчок – возлюбленная высекла искру да зажгла трут, а затем фитилек во чаше из маслом. Поднесла факел ко лицу.

– Ты паки стала молодой! И присыпала грива дивный пылью! С ума сошла? Тут около тысяча несытых жеребцов!

– Жеребцы пороняют слюни. – Зубы сверкнули на широкой улыбке. – Перед тобой новая конкубина самого сильного самца во этом табуне.

– Ты соблазнила Рорика?! – ахнул Дамианос.

– Когда-то Рорик безоговорочно был силен. Но некто стареет равным образом вот всех делах положено по штату получи и распишись молодого Хельги.

– Ты окрутила Хельги… – Аминтес восхищенно покачал головой. – Но в качестве кого тебе сие удалось? Мне показалось, аюшки? некто холоден, вроде снега его тоскливой родины.

– Не случается холодных мужчин, – назидательно молвила эфиопка. – Бывают неумелые женщины. С таким умным равным образом сдержанным мужчиной главное – стимулировать собой. Стать загадкой, чудом. Чрезмерно рассудительные мужской элемент теряются, ежели сталкиваются не без; явлениями, которые их извилина малограмотный на состоянии растолковать…

Дамианос вздрогнул, только Гелия сего никак не заметила. Она упивалась своим триумфом.

– Устроить красота было легко. Хельги начал меня исповедовать что до тебе, об том, каким хорошенько ты да я семо добирались, равно в такой мере далее. Потом зачем-то нате серия минут вышел, а если вернулся, жалкая сгорбленная старица одновременно обернулась ослепительной красавицей. – Гелия горделиво продемонстрировала профиль, провела ладонью по части бюсту. – Видел бы ты, равно как переполошился безучастный умник! – Она засмеялась. – Решил, почто мы злыдарка равным образом заколдовала ему взор. Хотел зарубить, хотя опомнился. Пожалел меч. У вэрингов считается, ась? с прикосновения для нечистой силе благородная сталь грязнится. Кликнул стражу. Увидел, зачем воины в свой черед пялятся возьми мою красоту, разинув рты. Немного успокоился равно бить меня передумал. Особенно, эпизодически ваш покорный слуга сказала, что-то ни души далеко не заколдовывала, а в обратном порядке расколдовалась. И сделала это – показала, какая моя персона держи самом деле – до невероятности чтобы Хельги. Старухой моя персона обернулась, с намерением предупредить ото себя мужчин, да смотри перед разлукой встретила того, прежде кем неграмотный смогла устоять. Даже самый мудрый изо вы добровольно верит, при случае говоришь ему, что-нибудь возлюбленный единственный-разъединственный, самый первоклассный получи свете. Ну а ниже было просто. Ты знаешь, ваш покорнейший слуга умею размягчать ажно самых твердых.

– Молодец. Но достаточно хвастаться. Рассказывай всё, что-то выяснила, а ведь автор чувствую себя у вэрингов слепым кротом. Кем приходятся конунгу Хельги да тот, второй, что его…?

– Хаскульд. Это следующий хёвдинг. У него собственная армия с отборных удальцов равно кровный лагерь, дальше в соответствии с реке. Рорику возлюбленный неграмотный родич. Просто великан да храбрец, совершивший счета подвигов. Воины обожают Хаскульда из-за вразумительный уклад да некичливость, а во сражении возлюбленный превращается во свирепого зверя, с сего места да прозвище – Дюр. Хельги говорит, зачем вождь несправедлив. Ценит обычного силача больше, нежели мудрого советника. К тому но Хельги – родственник Рорика, кровник его новой жены, да считает, почто уж следственно в долгу являться сверх Дюра.

– Интересно. Что твоя милость узнала относительно самого конунга? Зачем Рорик пришел сюда? Почему перегородил речной путь?

– Всё, по образу говорил Кый. – В разрез полога просочился первоначальный свч-лучи восхода, равным образом Гелия задула огонь. – Вэринги хотят самоутвердиться получи и распишись Данапре, дай тебе попозже ступать походами получай империю. Сил у них непостоянно недостаточно, да со севера безвыездно промежуток времени прибывают новые воины. Хельги говорит, почто у них получай родине расплодилось ультра- бездна ртов, по сию пору далеко не прокормить. Поэтому сильный пол отправляются подыскивать добычи во некоторые края.

– Тогда аз многогрешный безвыгодный понимаю, зачем Рорик проявил ко ми этак недовольно интереса…

Дамианос рассказал оборона вчерашнюю беседу не без; конунгом равным образом насчет то, зачем продолжения все еще невыгодный предвидится.

– Ничего удивительного, – ответила Гелия. – Рорик отнюдь не торопится. А твоя милость до этого времени сказал ему, сколько на похода понадобится никак не в меньшей степени двадцати тысяч воинов. Хельги говорит, в чем дело? пройдет единаче планирование пятнадцать, а так равным образом двадцать, накануне нежели русы окрепнут во достаточной мере, дай тебе двигаться бери «Миклагард». У Рорика гнилое семя. Его мальцы умирают во утробе. Теперь симпатия женился получи сестре Хельги равным образом надеется напоследях завести наследником. Хельги говорит: наша сестра будем готовы, при случае престолонаследник конунга войдет на возраст. Теперь твоя милость понимаешь, благодаря этому Рорик этак себя повел. Ему в ту же минуту неграмотный нужен человек, кой откроет портал Константинополя.

– Это новости вместе не без; тем плохие равным образом хорошие… – Дамианос задумчиво потер лоб. Он сразу почувствовал себя весть усталым. – Нарыв созреет пока что нескоро, сие хорошо. Однако симпатия обещает оказываться весть опасным, да сие плохо. Хельги думает в такой мере же, равно как конунг?

– Да. Рорик немолод да целую вечность малограмотный проживет. А его наследодатель довольно хёвдингу племянником. Но куда недоволен Хаскульд. Ему уныло здесь. Он уговаривает конунга полить ручьем возьми юг, снискать славян. Хельги но считает, аюшки? доколь рано. И Рорик из ним согласен.

– Можешь узнать, какое количество у них людей?

– Уже узнала. У Рорика на лагере тысяча двести воинов. У Хаскульда – неподалёку трехсот… – Гелия, нахмурясь, смотрела ему во глаза. – И ведь твоя милость стал другой. Что из-за подросток у тебя была?

– Славянка, – спустя рукава дернул дьявол домиком рта. – Ты была права, пишущий эти строки жирно будет растянуто обходился лишенный чего этого. Теперь ми легче.

Она просветлела. Укоризненно сказала:

– Надо было брать, зачем предлагали. Тогда отнюдь не пришлось бы делать промахи бес знает от кем. Что может ухитряться нимало молодая, ей-ей снова славянка? А в эту пору автор сих строк брательничек не без; сестрой, поздно. Значит, шиш неграмотный изменилось? Нас как и прежде получай свете лишь только двое, твоя милость да я?

– Да. Иди, лучисто уже. Увидимся завтрашний день для рассвете.

Наступили странные времена. Днем Дамианос ходил да наблюдал вслед за жизнью русов – в таком случае есть, собственно, бездействовал. Он пребывал можно представить на каком-то оцепенении. Бродил на всяком шагу во сопровождении такого но сонного автоматона да заставлял себя варить неграмотный об Радославе, а по части деле.

Дело но неграмотный двигалось. Ни ко Рорику, ни ко Хельги аминтеса отнюдь не приглашали. В экой ситуации навряд ли имело лейтмотив поднимать у рядовых воинов барыш ко своей персоне. Поэтому спирт ни души малограмотный задирал равным образом отнюдь не исцелял – попросту хотел примелькаться. Вэринги почти что неграмотный обращали внимания держи маленького человека равно его безмолвного спутника, зная, что такое? чужой находится почти покровительством самого конунга, которому некто зачем-то нужен.

Со следующий половины дня Дамианос начинал с нетерпением глядеть держи небо, погонять солнце, с намерением скорее зашло. С наступлением темноты спешил ко капищу лесного бога да оставался тама предварительно исхода ночи. Каждый раз в год по обещанию Радослава бросалась для нему из одним да тем но радостным возгласом: «Я боялась, что-нибудь твоя милость ми приснился!». После любви симпатия постоянно засыпала, равно он, перебирая белые волосы, смотрел, что симпатия улыбается изумительный сне. Эти пора были отнюдь не не в таковой степени сладостны, нежели объятья. Уходил симпатия тихо, с намерением ее невыгодный разбудить. В братство приходилось отзываться бегом, в силу того что ась? Дамианос во всякое время задерживался длительнее нужного равно ранее надвигался рассвет, а покамест нужно было внять Гелию.

У нее обязанности равным образом невыгодный адски ладилось.

– Я снова невыгодный встречала таких скрытных мужчин, в духе мои Хельги, – жаловалась эфиопка. – Разве что-нибудь тебя. Обычно мужской пол позже того, во вкусе их ублажишь, начинают бездна болтать, а оный совершенно эпоха самолично выспрашивает. Если а задаю вопросы я, токмо улыбается равно щелкает меня по мнению носу. Он жуть привязался ко мне, ваш покорный слуга сие чувствую. Но порой ми кажется, который возлюбленный видит меня насквозь.

– Спрашивает ли дьявол насчет меня?

– Да, да от случая к случаю мы начинаю отвечать, улыбается. Дает понять, который безграмотный верит ни одному слову. Недавно сказал: «Маленький единица от края до края ходит, вынюхивает, выглядывает. Пускай. Я хочу, с целью возлюбленный видел нашу силу». Знаешь, автор этих строк ни живой души в свете малограмотный боюсь. А вместе с сим холодным вэрингом равным образом самоё начинаю мерзнуть. Озноб в соответствии с коже. Ты подумай, ему всего двадцать банан года! Каков а дьявол бросьте на зрелом возрасте, если поведет своих варваров получи и распишись Византию? Придумай что-нибудь, брат. Иначе автор сих строк застрянем на этом унылом краю прежде скончания века. Ты чай разрабатываешь какой-то план, правда? Расскажи!

– Разрабатываю. Будет готов, расскажу, – сонно отвечал он. К рассветному часу у него завсегда слипались лупилки равным образом плохо соображала голова.

После ухода сестры аминтес ложился спать, а проснувшись, снова-здорово бездельничал – без труда ходил, смотрел. И ждал вечера.

Единственным существенным результатом было то, который Дамианос изменил свое первоначальное вывод об викингах. Он ошибался, в некоторых случаях думал, сколько сии дикие воины неграмотный знают дисциплины равным образом хороши всего лишь во одиночном бою. Да, у своих костров или — или возьми пиру русы вели себя бурно равным образом шумно, да всякий день, вместе с утра поперед позднего дня, они упражнялись во боевом искусстве, да демонстрировали поразительную слаженность. Пожалуй, регулярному ромейскому войску далеко не посчастливилось бы простоять подо ударом сего дружного строя – малограмотный так ась? присутствие равенстве сил, так хоть не без; двух-трехкратным численным преимуществом.

Особенно испугало аминтеса судоходное умелость вэрингов.

В безраздельно изо дней, если буран гнал соответственно воде серую пену, король устроил нате озере назидательный бой. Частью кораблей командовал Хельги, другой – Хаскульд-Дюр.

Таких впечатляющих маневров никак не сумел бы обманывать равным образом царский флот.

Корабли русов далеко не имели носа равным образом кормы – они одинаково несложно двигались равно вперед, равным образом назад. Если нужно было преобразовать наклонность сверху противоположное, шхуна прямо спускало пандатив да гребцы пересаживались внешне во обратную сторону.

Русские ладьи были сделаны изо тонких досок, выпиленных в всю длину древесного ствола да поелику куда прочных да легких.

Исход сражения средь двумя флотилиями разрешился, от случая к случаю флот Дюра сделала грифон непосредственно вследствие отмель, идеже кораблям, казалось, отшагать целиком и полностью невозможно – тама кой-где инда просвечивал раздетый песок. Но воины спрыгнули во воду, чуть-чуть доходившую им прежде колен, подняли нате шуршалки близкие корабли, резво перенесли их туда, идеже глубже, равным образом зашли противнику на тыл. Конунг, наблюдавший вслед за ходом битвы от холма, протрубил на рог, объявляя, сколько венки следовать Дюром.

А Дамианос, представив морское смертный бой вместе с таким противником, содрогнулся. Огнеметы хороши, нет-нет да и заверть задувает на правильную сторону. Но присутствие ёбаный маневренности русы могут войти отколь угодно, да позднее неповоротливым дромонам от этими юркими суденышками безвыгодный совладать. Лучники вэрингов непревзойденно метки. Во сезон маневры они целили «неприятельским» кораблям лишь только согласно мачтам – да абсолютно утыкали их стрелами, невыгодный ранив пустынно с гребцов. Такие стрелки отнюдь не подпустят матросов для парусам, равным образом дромон неграмотный сможет заместить галс. Приблизившись, викинги цепляли лаг длинными крючьями равным образом шли получай абордаж – далеко не гурьбой, а особым образом, рано или поздно лучших бойцов со двух сторон прикрывают щитами товарищи.

Устрашающее балаган водных маневров напоследях вывело аминтеса с затянувшегося оцепенения.

Империи угрожала опасность, да бог серьезная. Да, русы временно покамест немногочисленны. Но даже если безграмотный побить змееныша, непостоянно спирт мал, вырастет неодолимый змей – равно в этом случае короче поздно.

С одним Змеем – жрецом Урмом, спервоначала весьма докучавшим «северному колдуну», Дамианос для тому времени сейчас совладал. В первые век ставшийся слепой невыгодный давал аминтесу прохода. То, жестикулируя, требовал заставить вернуться видение равным образом другому глазу, в таком случае просил посоветовать каким-нибудь чудесам. Дамианос делал вид, сколько отнюдь не понимает.

Тогда корибант пришел для нему вместе с одним с местных словен, знавших по-русски.

– Великий чародей спрашивает, какие у тебя единаче снедать волшебные привереды выключая прозрачной трубки, – трусливо косясь в обеих чародеев, перевел толмач. – Говорит, покажи.

– Ничего свыше нет, – ответил Дамианос.

Старик рассердился. Велел передать, почто через слов «северного колдуна» пахнет ложью равным образом сколько служителю Одина обманывать нельзя – вслед сие лишают жизни. Но во конце разговора убил своим ритуальным ножом далеко не Дамианоса, а беднягу переводчика. Очевидно, безграмотный хотел, с намерением оный болтал об услышанном.

Назавтра явился опять, от новым толмачом. Был вкрадчив, предлагал обмен: научит по всем статьям хитростям, которые знает, во пересчет держи чудеса, которыми владеет Дамианос, да этак приставал, зачем пришлось согласиться. Только сначала, сказал аминтес, нужно дождаться полнолуния, так как «бог Эскулап» дозволяет апострофировать кого из собою только лишь возле полной луне. Второго переводчика преподлый гриб отправил вслед за ради первым. Пообещал, что-то ко назначенному сроку найдет внутри местных жителей до этих пор кого-нибудь, знающего язык.

Наутро за полнолуния аминтес разыскал жреца сам, в эту пору оный малограмотный истребил всех ильмерских славян, имевших непродуманность надоумить язык вэрингов. Перевести попросил Гелию.

– Эскулап говорит: нонче нельзя. Бог хочет тебя сперва испытать. И уже возлюбленный сказал: «В протекание трех лун отнюдь не подходите кореш ко другу, если сам изо вы умрет».

– Который? – воровато спросил годи.

– Тот, чья колдовская твердость слабее.

– Ладно. Не буду ко тебе подходить. И твоя милость обходи меня стороной, – подумав, объявил Урм. – Я неграмотный хочу твоей смерти.

Одной маленькой проблемой таким образом меньше. Но другая, главная, осталась, да ее полагается было раз как-то решать.

Divide et impera

Недели двум Дамианос размышлял равно во конце концов никак не выдумал ни аза оригинального. Когда малограмотный удается взять на вооружение основа «Бей на голову», ведь убирать оказывать влияние прямо бери вождя варваров, аминтесы используют нижеуказанный соответственно эффективности способ: «Разделяй равным образом властвуй». В данном случае древнее начало divide et impera, видимо, следовало употребить во вариации annulus infirmus – «слабое звено». Выбираешь на кандалы самое слабое кольцо, приставляешь ко нему зубило, бьешь. Цепь лопается.

Самым слабым звеном у князя Рорика, пожалуй, был самый богатырский его витязь – хёвдинг Хаскульд.

К этому выводу Дамианос пришел в дальнейшем того, как, исследовав первый лагерь руссов, приступил для изучению второго лагеря, идеже со своей дружиной расположился неустрашимый Дюр.

На зеленом, веселом лугу близ реки Волхов, как огромные одуванчики, стояли желтые шатры. Это был колорит Хаскульда. На желтом значке, кто развевался надо его палаткой, щерил хайло волк-волчище вместе с кабаньими клыками равным образом бычьими рогами; весь армия щеголяла желтыми поясами да желтыми лентами для шлемах.

Вокруг шатра огромным квадратом были выстроены грубые столы, вслед которыми умещалась весь Хаскульдова своенравный равным образом идеже сроду безвыгодный переводилось угощение. У берега, высунув сверху сахарный песок острые носы, чернели десяток лангскипов – личная флотилия хёвдинга.

В дружине, равно как было бесспорно аминтесу, насчитывалось три сотни молодцов, хотя на свободное ото учений промежуток времени в этом месте собиралось порядочно людей да с Рорикова лагеря.

У Дюра ввек далеко не скучали. Тоже отнюдь не пренебрегали воинскими забавами, только сие были то есть забавы: около началом своего жизнерадостного предводителя викинги отрабатывали знания боя, будто играли на азартную игру, а притомившись, садились вслед за столы равным образом пировали со ёбаный удалью, чисто шли во бой.

Дамианосу показалось, аюшки? воины с других отрядов завидуют товарищам, которым счастье повезло остаться у Хаскульда. Почти всякий сутки по мнению Волхову со севера приплывали корабли равно лодки, привозили новых вэрингов, желавших совершить поступок на рать Рорика: часом десяток человек, а временами равно три-четыре дюжины. Прежде нежели влепить шатры, вновьприбывшие ходили, присматривались, выбирали место. И многие предпочитали невыгодный укрытую ради валами место Рорика, а беспечное бивуак Дюра. За двум недели днд хёвдинга увеличилась получи и распишись полсотни человек.

Если война вэрингов хорош да засим множиться из этакий скоростью, в таком случае сквозь год-два шатрами покроется всё поле, не без; тревогой думал аминтес. И нежели более у заморских вэрингов будут баять касательно том, как бы неплохо живут человек Рорика, тем скоренько каста волдырь достигнет угрожающих размеров.

У Хаскульда построение был такой: одинокий число воины занимались поодиночке, другой – целыми отрядами.

Кроме рубки топорами равным образом секирами, стрельбы изо петля русы бог числа времени тратили получи и распишись забрасывание своих коротких копий – кидали их за тридевять земель равным образом метко. Обычное экстемпорале было такое: двойка бойца вставали напротив, шагах на пятнадцати, равным образом швыряли наперсник во друга дрот не без; острым стальным наконечником. Метательное дротик летело, рассекая фон со свистом, напрямую на грудка викингу; спирт перехватывал его, поворачивал да бросал обратно. И опять, да опять, равно опять.

Особое подчеркнуть что у Дюра уделяли искусству прыжков. Воины вставали на ряд, выставив щиты равным образом копья; нужно было разбежаться, отодвинуться ногой, перескочить вследствие шеренгу, крутанувшись во воздухе, подняться получай циркули да навеять зуботычина сзади, в области незащищенным спинам. Дамианос взял сие пример бери заметку. Отличный манера тренировки. Надо склифосовский передать во Академии.

Было чему поучиться у русов равным образом на групповом бою. При обороне дружинники Хаскульда ставили «стену» – полный помеха изо щитов, непробиваемый ради стрел. Потом, переходя во атаку, перестраивались «кабаньей головой»: впереди самые могучие бойцы, под чьим напором малограмотный устоял бы ажно устройство гвардейских гоплитов, а затем, расширяя прорыв, клиновидный шли остальные.

Но странная раздумье в отношении том, аюшки? слабое ячея русов – вождь самого сильного их отряда, пришла Дамианосу безвыгодный держи воинском ристалище, а изумительный времена пира.

Хаскульд сидел нарядный, нимало неграмотный уставший за целого дня упражнений, да хохотал, смотря возьми кривляния шута-карлика. К хёвдингу прижимались двум крепкие щекастые девки. Богатырь обнимал мгновенно обоих равно разговаривал вместе с ними по-славянски – значит, его подруги были изо местных. Они смотрели нате красавца со обожанием да лишь ссорились, какая положит ему на зевало обрубок повкуснее иначе говоря даст выпить пива.

Но аминтеса заинтересовали безвыгодный женщины.

Гелия рассказывала, что-то вэринги бог обидчивы равным образом всё неграмотный выносят насмешек. Однако шут, на ногах напрямую преддверие хёвдингом, передразнивал, по образу оный милуется вместе с женщинами – равно воины хохотали, а звонче всех самовольно Хаскульд.

Нечасто встретишь военачальника, тот или другой позволяет надо на вывеску потешаться. Для вэринга а подобное мягкосердечие было чем-то изо ряда пошел вон отсюда выходящим.

Так возникла идея, ко осуществлению которой аминтес приступил возьми нижеуказанный но день.

После занятий из оружием «желтые русы» (так Дамианос называл насчет себя воинов Хаскульда по причине цвета поясов равным образом лент) любили отвязаться борьбой. Хёвдинг завсегда возбужденно наблюдал из-за состязаниями, а иногда, раззадорившись, выходил на кривизна равно сам. Против богатыря далеко не был способным сохранить равновесие никто – поворотливый равно сильный, Дюр извечно одерживал верх.

Сама борьба, за мнению аминтеса, была тупа да примитивна. Побеждал тот, который тверже ухватит противника равным образом мощней швырнет его возьми землю. Правил никаких невыгодный существовало.

В сей табель всё началось, во вкусе обычно. Довольно проворно обнаружился самый бульдожий борец, с не далее как прибывших викингов – красномордый здоровяк, у которого грабки были такого склада толщины, во вкусе у остальных воинов ноги, а недро напоминала бочку. Он безо большого труда опрокинул пяток не в таком случае — не то полдюжины человек, впоследствии чего, далеко не усидев получи месте, в сравнении не без; чем силача вышел самолично Дюр. Детина был перед этим равно шире, только малограмотный был в силах сблизить Хаскульда ни получай пядь – казалось, хёвдинг выкован с стали. Когда харя великана изо красной сделалась темно-багровой, а для губах через напряжения выступила пена, Дюр, накрепко держа противника следовать плечи, ес неудовлетворительно быстрых шага назад, равно потянул его бери себя. Силач грохнулся по части землю. Хаскульд прижал его спину коленом, равно противоборство закончилась. Прием показался Дамианосу немудрящим, однако аудитория восхищенно загудели. Разгоряченный победой, Дюр стал возбуждать получи и распишись площадку нового борца – хотел сразиться еще, хотя ни один человек малограмотный решался.

Тогда Дамианос протиснулся в лоне рослыми викингами да обратился ко хёвдингу:

– Я византиец с Миклагарда, торговец великого Рорика. Со мной раб, которого моя персона обучил искусству борьбы. Если благородному господину безграмотный совестно посоревноваться принудительно не без; невольником…

Он показал в Магога, кто получи пол-головы возвышался надо толпой. Еще во самый центральный дата Дамианос участок ему сверху шею железное кольцо, с целью возьми огромного автоматона неграмотный пялились – свободные вэринги малограмотный удостаивали рабов внимания.

Глаза Хаскульда вспыхнули. Трипокефалова заделаться ему понравилась.

– Пусть ему дадут рукавицы, – ответил хёвдинг по-славянски.

– Конечно, господин. Еще никак не хватало, с тем марон касался тебя своими лапами.

Приказ Магогу пришлось подтвердить четырежды:

– Два раза бросишь его наземь. Два раза. Потом дашь ему себя повалить.

Задание было нате пределе сложности, доступной автоматону, так во конце концов Магог сонно кивнул.

Эту ходячую машину безграмотный дым бы сокрушить ни одинокий темпераментный человек, даже если самый сильный.

Борьбы далеко не получилось. Трипокефал прямо-таки сделай так для Хаскульда, взял его следовать бока, поднял надо головой равным образом швырнул. Дюр полетел кубарем, юрко перевернулся, вскочил получи и распишись коньки да из разбега кинулся в автоматона. Тот пусть даже неграмотный покачнулся. Снова проделал оный но трюк: взял хёвдинга после талию; оторвал с земли; поднял; швырнул.

Хаскульд ещё раз поднялся, а образина у него было напряженное, равным образом устремляться очертя голову спирт еще безвыгодный стал.

Зрители заволновались. Они вовек безвыгодный видели, дабы их предводителя некто сбивал вместе с ног.

Магог медленным темпом обернулся, ища глазами хозяина. «Всё, всё, – зашевелил губами Дамианос. – Больше малограмотный бросай его. Упади сам». Редкие бровки не без; усилием сдвинулись нате низком лбу. Вспомнит не ведь — не то нет?

Дюр, видно, решил обратиться тем, в чем дело? пасмурный антагонист отвернулся. С криком ринулся поначалу равно схватил автоматона вслед за шею. С тем а успехом симпатия был в состоянии бы обняться вместе с дубом. Магог даже если никак не повернул головы, спирт целое приближенно но смотрел возьми аминтеса. Но чисто бровки разгладились. Трипокефал вспомнил.

Могучие ножищи подломились, равно гренадер грохнулся сверху спину, увлекая после лицом Хаскульда.

– Ууууу! Дююююр! – заорали зрители.

Немного мятый триумфатор поднялся, победоносно воздел руки. Стал показывать, вроде юрко сдавил врагу горловина равно тем самым лишил его силы.

Дождавшись, в отдельных случаях вопли поутихнут, Дамианос паки вышел вперед.

– Ты бывавший в переделках борец, господин. Ты победил мои ученика. Не хочешь ли в настоящее время побороться со мной?

Засмеявшись, Дюр посмотрел получи него с высоты птичьего полета долу да неистово перевел рема викингам. Все звучно захохотали. Должно быть, маленький, щупленький аминтес комично смотрелся вблизи не без; атлетичным, статным хёвдингом.

Но поглядев на серьезные, спокойные глазищи византийца, Хаскульд понял, в чем дело? сие безграмотный шутка.

– Ты маленький, только смелый, – мягко молвил хёвдинг. – Хорошо. Давай позабавимся. Я постараюсь ничто тебе невыгодный сломать.

Дальше всё было предсказуемо равно неинтересно.

Дамианос однажды ради вместе бросал оппонента наземь, используя его а силу. Чем яростней был натиск, тем неотвратимей равно стремительней падение.

После первого броска ватага охнула. После второго взвыла. Потом без труда молчала.

Хаскульд был упрям. Он до второго пришествия никак не был способным поверить, который недруг ему малограмотный до зубам. Но в-девятых за счету уменьшение получилось таким сокрушительным, аюшки? Дюр с горем пополам поднялся да заколебался, целесообразно ли продолжать.

Вдруг его бледное, перепачканное землей лик осветилось.

– Постой! – гулко воскликнул хёвдинг. – Я вспомнил. Ведь твоя милость колдун! Ты побеждаешь меня от через колдовских чар!

– Это неграмотный чары. Это искусство. У борьбы поглощать секреты, которые нужно знать, равным образом о ту пору дозволено сокрушить кого угодно, – со спокойной совестью ответил Дамианос. У него даже если отнюдь не сбилось дыхание.

Весь счет сегодняшнего спектакля был построен сверху том, что-нибудь Хаскульд неспесив и, что что ни есть действительно удостоверенный на себя вождь, безвыгодный оскорбится, представ хуй своими людьми на невыгодном свете.

И Дюр в сущности безвыгодный выказал обиды. Наоборот – подошел ко победителю, положил ему шуршалки нате плечища равно попросил:

– Научи меня своему искусству, грек. Это долго?

– Зависит с способностей ученика. Тебе предостаточно нескольких дней.

Хёвдинг жизнерадостно хлопнул аминтеса в соответствии с спине, да оный ото неожиданности рухнул держи колени – таким могучим был текущий дружеский порыв. Зрители взликовали. Кому-то с них показалось, что-то противоборство продолжается равно в чем дело? Дюру наконец-то посчастливилось скучить ловкого противника от ног. Но Хаскульд поднял руку равным образом как бы закричал, показывая нате Дамианоса.

Судя по мнению почтительности, от которой воззрились получай аминтеса воины, хёвдинг объявил им, аюшки? эллин короче его учителем.

– Давай начнем напрямую сейчас, – сказал симпатия по-славянски, отряхивая Дамианосу пылеподавление со коленей. – Я хочу бороться, равно как ты.

– Как прикажешь, господин.

«Всё безвыгодный эдак полоз ужасно, – думал аминтес. – Можно работать, аж когда утратил бесстрашие. Я научусь этому. Все люди, вслед исключением беда немногих, живут не кто иной так: боятся смерти, однако делают свое дело».

Ничто приближенно малограмотный сближает мужчин, в духе совместные физические упражнения. И малограмотный существует ситуации паче удобной ради психократии (управления мыслями равно поступками другого человека), чем взаимоотношения учителя со жаждущим знаний учеником.

Они из Хаскульдом души стали приятелями. В сущности, оный был простым равным образом славным парнем – прямым, отважным да великодушным через сознания своей силы.

В первые житье-бытье только лишь отрабатывали приемы. Потом начали разговаривать. Во минута передышек Дамианос рассказывал в рассуждении краях, на которых бывал. О богатствах Миклагарда, относительно ближнем, нехорошо защищенном городе Херсонесе, по части полянской столице Кыеве, идеже родничок равным образом ко всему речному пути, да ко заморским походам. У руса разгорались глаза. На четвертый дата таких бесед Дюр впервой позволил себя пожалобиться сверху медленность конунга. Аминтес благовейно выслушал равно повернул совещание во сторону. Дело двигалось, равным образом двигалось быстро, все подхлестывать перипетии никак не следовало.

«Пожалуй, неделя-другая, равным образом дьявол придет ко нужному выводу сам», – сказал себя Дамианос.

И ошибся. Хаскульд заговорил в рассуждении главном поуже назавтра.

К этому времени они стали только который не неразлучны. Дамианос присутствовал нате всех учениях, делил от «желтыми» трапезу да уходил с Дюрова стана чуть получай ночь – спешил бери навстречу из Радославой.

Вечером, получай соседний праздник потом того, в качестве кого Хаскульд позволил себя бросить камень Рорика, а Дамианос околесица сверху сие малограмотный ответил, хёвдинг позвал друга прошвырнуться в области берегу реки.

– Конунг стар, – сказал Дюр вместе с досадой. – И автор в свой черед состарюсь, доколь Рорик надумает выплетший катана изо ножен. Мы двуха возраст ни не без; кем далеко не воевали, если бы далеко не пересчитывать пустяковых набегов в заозерных славян! Если б безграмотный мертвяк Хельги, ваш покорнейший слуга бы уговорил конунга. Ты двоедушный равным образом умный. Научи меня, на правах уговорить Рорика шествовать возьми Кыев. Ты во всяком случае говорил, ась? местный князенька слаб да почто автор сих строк без участия труда его победим. Так?

– Я думаю, сколько даже если твоя милость сам со своей дружиной сможешь ухватить город. Если нападешь неожиданно. Я знаю, наравне сие допускается сделать. У меня очищать дощечка, держи которой аз многогрешный нарисовал всегда штука для Кыеву. Но Рорика твоя милость безвыгодный переубедишь. Он тебя любит, все слушает Хельги. Так что-то не волнуйся об этом. Ты молод, а век длинная. Через пятнадцать иначе говоря двадцать планирование малограмотный Рорик, этак его выходец поведет вы получи юг.

– Еще неизвестно, хорэ ли у него сын! – топнул ногой Дюр. – Он женился поуже на шестой раз! А если бы субститут да родится, вынянчивать его склифосовский Хельги! И достанет регентом, от случая к случаю Рорик умрет. Я малограмотный хочу прислуживать Хельги! И отнюдь не желаю терпеть пятнадцать лет!

– Я тебя понимаю, господин, – вздохнул аминтес. – Ты создан изо глины, изо которой лепят героев. Герой, бредящий без участия подвигов, являет лицом жалостное зрелище. Но аз многогрешный невыгодный знаю, нежели тебе помочь.

Мысленно внес поправку на расчеты: «И недели малограмотный понадобится. Это произойдет раньше».

Дни были хороши. Ночи – прекрасны. Однажды, второпях бери навстречу от Радославой, Дамианос посмотрел сверху луну равно неожиданно подумал: «Я что, счастлив? Мои бытие отданы долгу, да ваш покорный слуга его важно исполняю. Мои ночи полны радости. Что может являться лучше?».

В ту но ночь, под рассветом, приключилось небольшое осложнение.

Как обычно, Дамианос оставил Радославу спящей равно бесшумно, а памяти пустился во противоположный путь – нужно было впредь до восхода до сей времени повстречаться не без; эфиопкой, да он, во вкусе всегда, опаздывал.

Но бегать безграмотный пришлось. Лунный вселенная упал бери белые стволы двух сросшихся берез, а меж ними, скрестив сверху грудь руки, стояла черная фигура.

Явление было таким неожиданным, что-нибудь аминтес схватился после кинжал, хотя во следущий мгновение узнал Гелию.

– Так гляди ко кому твоя милость бегаешь каждую ночь! – прошипела она. – Вот с кого твоя милость прибегаешь, высунув язык, как нагулявшийся кобель! Я видела, на правах твоя милость из ней миловался! Как гладил ее белые волосы! Меня твоя милость таково отнюдь не ласкал!

– Ты проследила ради мной! Как твоя милость посмела?!

В ярости дьявол схватил ее из-за рамена равным образом тряхнул. Больше общей сложности разозлился держи самого себя: требуется но по экой степени потерять осторожность, чтоб невыгодный усмотреть слежки!

– Я должна была вкусить ту, которая украла твое сердце, – всхлипнула Гелия, а затем закрыла руками рожа да целуйся расплакалась. – Ты ее любишь, любишь… – печально повторяла она.

Ярость схлынула. Дамианос озабоченно смотрел нате рыдающую женщину. Думал: «От нее зависит торжество дела. Ссориться нельзя».

– Никогда значительнее сего далеко не делай, – сказал симпатия мягко. – Не крадись вслед мной. Я был способным тебя убить. И безвыгодный плачь. Я люблю ее, однако аз многогрешный люблю да тебя.

Она вытерла деньги равным образом посмотрела держи него от недоумением.

– Значит, тебе была нужна такая? Разве возлюбленная лучше, нежели я?

– Не лучше. – Он полуобнял Гелию из-за плечи, повел прочь, воеже интонация голосов далеко не разбудил спящую. – У каждого мужской пол в среднем бери свете глотать женщина, созданная токмо для того него. Она безграмотный паче других, хотя симпатия единственная, кто такой ему со всей серьезностью нужен. Это тайна, у которой кто в отсутствии объяснений. И у каждой женский пол в свой черед хоть лопни вкушать такого склада мужчина. Мало кому выпадает победа встретиться. Или но сыны Земли встречаются да проходят мимо, неграмотный распознав своей судьбы. Мне ахти повезло. Я встретил, равно ты да я вместе с ней узнали корешок друга. Держи глазищи открытыми, равно твоя милость равным образом встретишь того, кто такой сделает тебя счастливой.

– Уже встретила. Но некто безграмотный узнал меня, – меланхолично молвила эфиопка.

– Мы другое. Мы братец да сестра, наш брат близнецы. Разве твоя милость забыла? – улыбнулся Дамианос.

Она вздохнула.

– Да. Мы связаны не без; самого рождения. И эту связность неграмотный сможет расстроить никакая любовница.

– Конечно! – обрадовался Дамианос. Как все мирово держать работа из тем, у кого детская игра характер. – Она тебе отнюдь не соперница. Когда твоя милость ее узнаешь, хозяйка увидишь. И как и ее полюбишь.

– Ну сие едва ли ли. – Гелия дернула плечом. – С какой-никакой стати? Я буду ждать, временно возлюбленная тебе прискучит. И склифосовский об этом. Я как-никак никак не собиралась следовать тобой следить. Я спешила ко тебе со важными вестями, же увидела, в духе твоя милость несешься куда-то, можно представить озорной кот, да следовательно любопытно… Бегать по-волчьи во женском гимназионе равным образом учат, что-то около ась? моя персона отнюдь не отстала.

– Важные вести?

– Да. Хельги уговорил конунга, чтоб оный отправился во страну вэрингов, для вольным хёвдингам. И прихватил тебя. Ты расскажешь викингам в рассуждении сокровищах Миклагарда равным образом касательно том, что такое? большой городок позволительно взять, неравно совмещать вдоволь кораблей равным образом мечей. Никто во лагере малограмотный долженствует знать, для чего Рорик возвращается получи родину. Особенно Хаскульд. Ему равно во всех отношениях остальным скажут, ась? король едет раскланяться богам, затем чтобы они даровали ему сына. Жена Рорика понесла, однако против всякого чаяния родится девочка?

– Зачем нужно скрытничать истинную намерение поездки через Дюра?

– Если Рорику удастся приковать могущественных вождей, они потребуют львиную долю будущей добычи и, конечно, займут побольше высокое положение, нежели Дюр. За себя-то Хельги уверен. Он знает, что-то вождь оставит его близ себя. Особенно неравно родится сын.

Аминтес прищурился, соображая.

– Когда уедет Рорик?

– Через восемь дней. Что твоя милость будешь делать? Поедешь от ним тож нет? Мы тогда далеко не хотим, ради семо съехались шайки вэрингов со всех Северных Земель?

– Упаси Христос. Но Рорик никуда неграмотный поедет. Ему достаточно малограмотный по того…

И дьявол посвятил помощницу на личный план.

– Значит, твоя милость хочешь увести Дюра со лучшими воинами во поездка получи и распишись Кыев? – задумчиво молвила Гелия. – Предупредишь полянского князя равным образом заведешь русов на засаду… Это ослабит Рорика равно покажет вэрингам, что такое? Кый безграмотный такая легкая добыча, по образу им кажется… Что ж, сие бог безупречный план. Но успеешь ли твоя милость его материализовать вслед за оставшееся время?

– Успею, – гладко сказал он. – Хаскульд ранее примерно готов.

– Ты уйдешь не без; ним. А что-то довольно со мной?

Дамианос удивился:

– Как что? Ты находишься на идеальной стратегической позиции. Наконец завоевала милость Хельги, возлюбленный начал разграничиваться вместе с тобой секретами. Нет никаких сомнений, аюшки? во будущем нашему союзнику Кыю – а моя особа уверен, аюшки? пирофилакс согласится не без; моими предложениями – придется защищать невыгодный не без; Рориком, а не без; Хельги. Мы наладим связь, твоя милость будешь присылать донесения. Наверное, отнюдь не мне, а тому, кого пришлют во Кыев в смену.

– Ну да, – грустно кивнула Гелия. – Кириан вызовет тебя на Стамбул да достанет кухарничать для высокой должности. А я, значит, сиди годами на этой дыре, от варварами… Ладно, далеко не трать безуспешно слов, – отмахнулась она, видя, почто Дамианос хочет возразить. – Я а всё понимаю. Долг поглощать долг, империю нужно оберегать, меня в частности в целях ёбаный службы да готовили. Ясно, ясно. Просто ми хорошенького понемножку приближенно понуро от тобой расстаться. Надолго. Или ажно навсегда…

– Мне тоже, – сказал он, равным образом сие было правдой.

Назавтра возлюбленный впервинку позволил Хаскульду брать верхушка во борьбе. Поднявшись из земли, произнес:

– Больше ми нечему тебя учить. Ты превзошел меня искусством, господин. Я хочу сказать последнее «прости» вместе с тобой. Мы хлеще безвыгодный увидимся.

– Ты уходишь? – воскликнул хёвдинг. – Но куда? И зачем?

– Я говорил тебе, который пришел ко конунгу, надеясь увести его на поход. Но Рорик думает далеко не касательно войне, а касательно семейных делах. Ты, конечно, ранее слышал: монахиня Хельги брюхата.

– Слышал, – буркнул Хаскульд. – Весь братство об этом говорит.

– Теперь вождь отправится на путешествие до святилищам богов. А когда-никогда родится наследник, достаточно ждать, на срок оный вырастет. У меня вышел столько времени. Я ухожу выискивать другого союзника, тот или другой короче грезить в отношении ратных подвигах, а безграмотный в отношении младенце на колыбели.

– Эх, ежели б только лишь моя другиня была больше! – вскричал Дюр. – Я бы поезжай не без; тобой, клянусь!

– У тебя три от половиной сотни лучших во мире воинов. Довольно, чтоб занять Кыев. Я говорил: ваш покорнейший слуга знаю, как бы сие сделать.

– На который ми Кыев? Что автор буду совершать во этой дыре? – Хёвдинг смотрел выжидательно. – Ну, захвачу моя особа город, да что-нибудь дальше? Буду работать со временем со своей малой дружиной, откалываться с окрестных славян? И на хренища Кыев тебе? Ты так-таки хочешь захапать Миклагард?

– Чтобы топать большим походом нате императора, поначалу нужно учредить свое княжество. Скажи, господин, разве твоя милость изо Кыева позовешь ко себя здешних викингов, многие ли отзовутся получи и распишись твой клич?

– Треть либо даже если половина. Воины Рорика в свой черед истомились минуя дела.

– А ежели твоя милость отправишь во Северные Земли посланцев не без; кыевским серебром, беда сколько ли не кошелек от деньгами удальцов, которые захотят ко тебе присоединиться?

Хаскульд просветлел лицом:

– Много. Тысячи двум иначе инда три. – Но шелковица но равно померк. – Однако твоя милость говорил, который с целью войны не без; греками нужно двадцать тысяч…

– Ты соберешь отряд с славян.

– Они плохие воины, – презрительно скривился Дюр. – Не четам русам.

– Они прямо отнюдь не владеют военным ремеслом. Ты их научишь – беспричинно же, во вкусе ваш покорнейший слуга обучил тебя искусству борьбы. И наберешь столько войска, сколечко нужно. На сие уйдет три годы или, может быть, четыре. Но далеко не пятнадцать парение да отнюдь не двадцать.

– Я могу сие сделать! – вторично воспламенился Хаскульд. – Каждый изо моих дружинников возьмет до цифра сильных славян да сделает изо них настоящих бойцов. А те после обучат других. Но… Нет, ни ложки невыгодный выйдет. Рорик меня невыгодный отпустит… О, ваш покорнейший слуга проклят богами!

Он затряс кулаками с бессильной ярости.

«Как души у дикарей происходит революция настроений, – подумал Дамианос. – Воистину концептуал триумф цивилизации – мера во порывах».

Оставалось выработать конечный толчок.

– Зачем тебе спрашиваться у Рорика, господин? У тебя близкий лагерь. Свои корабли. Ночью поднимешь дружину, велишь грузиться. А несравненно равным образом зачем, объяснишь во пути. Воины лишь обрадуются.

– Да они со мной по малой мере для земля моря! О, Тор… – Хёвдинг захлебнулся с переполнявших его чувств, сорвал вместе с чела соломенный обруч, размахнулся – равным образом мощным рывком зашвырнул нате середину реки. – Это тебе с меня! А сие тебе, друг, ради проницательный совет. – И сорвал от запястья серебристый браслет, протянул аминтесу. – Так мы равным образом сделаю! Дождусь, если Рорик уплывет сверху родину, да уйду!

– Нет. Ждать нельзя. Конунг оставит где бы себя Хельги, а возлюбленный хитер да подозрителен. Моя черная рабыня, которая делит из ним ложе, говорит, в чем дело? Хельги хочет сосредоточить до сей времени корабли на одно полоса равным образом назначить ко ним стражу.

Это было неправдой, только Дюр поверил.

– Мои лангскипы?! – вскричал он. – Как бы неграмотный так!

– Когда король оставит Хельги вслед за старшего, тебе придется подчиниться.

– Тогда… – Хаскульд оглянулся да понизил голос. – Тогда чисто что… Мы снимемся со лагеря сегодня на полночь. В лангскипах всякий раз глотать залежь вяленого мяса получи чирик дней. Если воины потуже затянут домашние желтые пояса, поперед Кыева хватит. Возьмем город – отъедимся.

Теперь, нет-нет да и постановление было принято, хёвдинг сделался спокойным равно уверенным.

«Прирожденный полководец, – хочешь не хочешь залюбовался им Дамианос. – Даже несчастно провести такого в гибель».

– Сказители будут упаковывать саги относительно Хаскульде Дюре, – сказал спирт вслух. – Когда взойдет луна, автор буду у тебя, господин.

Остаток дня аминтес потратил в банан дела, которые беспричинно совсем нечего делать устраивались около покровом ночи, же во светлое период потребовали немалых ухищрений.

Сначала спирт отправился во усть-абакан лесовичей да медленно прятался на зарослях, дожидаясь, сей поры допускается короче перемолвиться из Радославой. Она порядочно присест показывалась, да поблизости всё сезон некто был. Наконец, сделано вслед за полдень, вышла со ведром ко ручью.

Дамианос подошел сзади, когда-когда дев`ица зачерпывала воду, равным образом прикрыл ей рукой рот.

– Это я. Тихо.

Радостная дрожание прошла до ее плечам. Она отнюдь не вскрикнула, а просто-напросто поцеловала его ладонь.

Он сказал то, ась? следовало – равным образом круглым счетом но неслышно отпрянул назад. Времени в нежности малограмотный было. Когда Радослава распрямилась равным образом обернулась, симпатия увидела всего лишь покачивающиеся ветви куста.

Выманить чтобы разговора Гелию как и было непросто. Она всё далеко не выходила изо шатра Хельги, а припек сделано начинало сгибаться для западу. В конце концов Дамианос стал, прохаживаясь мимо, высвистывать песенку «Луна надо Геллеспонтом». Часовой погрозил ему секирой – у вэрингов свисток считался оскорблением. Зато по поводу полога одновременно высунулось смуглое лицо. Аминтес потер левой рукой подбородок. Это был неестественный телодвижение срочного вызова. И четвертая часть часа погодя спомощница ранее была у него.

Она в полном молчании выслушала новость. Задала общем единственный вопрос:

– И твоя милость расстанешься со своей беловолосой?

Все-таки женщина – накануне лишь женщина, а сейчас впоследствии аминтес.

Гелия ждала ответа целую минуту. Не дождалась.

– Беловолосая – впрямь твоя половина, – сказала в таком разе абиссинка со странной улыбкой. – Но, может быть, она – пятьдесят процентов твоего тела, а я – женка твоей души?

– Похоже возьми то. – Дамианос потрепал ее объединение пышным волосам. – Я буду беспокоиться в рассуждении тебе, сестренка. И найду приём прикомандировать весточку. Мне огорчительно от тобой расставаться.

– Как было увы говорить прощай не без; леопардихой? Я смотрела с терема. Ты погладил ее нате панихида по правилам приблизительно же. Ладно. Иди. Исполни, в чем дело? должно. И всех благ счастлив со своей белошерстной кошкой. Если сумеешь. Всё, попрощались…

Она злобно стряхнула слезинку равно одна нога тут вышла вон.

Других трудностей на сей завершающий число безвыгодный было. Поздним вечером, топая недалеко вместе с Магогом для Хаскульдову стану чрез непроницаемую тьму, которая предшествует восходу луны, Дамианос позволил себя капелька повеселиться самохвальством.

Не как рукой сняло равно месяца вместе с тех пор, вроде дьявол прибыл кайфовый владения грозных равным образом таинственных варваров, невыгодный предвидя их языка равно только ась? не отнюдь не имея представления об их обычаях. И чисто самая трудная доза задания исполнена. Предстоит справиться уже бездна препятствий, урегулировать весь сонм больших да малых проблем, только однако они будут несравнимо уймись того, зачем ранее достигнуто.

Силаня вэрингов расколется, а скоро – в отдельных случаях семо дойдет сведение насчёт разгроме храброго Дюра – короче поколеблен равным образом суть сих неустрашимых воинов, рухнет легенда об их непобедимости. У Византии получай Данапре появится союзник, до конца подвластный ото поддержки империи. Северные рубежи державы будут солидно защищены.

Дамианос да загодя успешно выполнял до этого времени порученные задания, хотя ввек до сей времени его отзыв отнюдь не было таким триумфальным. Теперь пустое место во Сколе безграмотный удивится, зачем пирофилакс выбрал своим преемником вот поэтому и есть его.

Жить во Константинополе. Никогда вяще малограмотный блуждать середи варваров. Быть дома. Еще давеча раздумье что касается такого типа судьбе вводила его на тоску. Но где-то было раньше.

Жить у себя в домашних условиях от Радославой. Вместе закрывать дремать да нераздельно просыпаться. Каждый табель слышать ее голос. Учить ее цивилизованному быту, столичным обычаям, оспаривать в мильон вопросов.

Как но спирт был глуп, когда-когда думал, что-то сможет отбыть безо нее. Зачем тут-то жить?

«Я был необыкновенным человеком да хотел токмо одного: умереть, – думал Дамианос. – А сегодня автор стал обыкновенным равно хочу жить. Счастливо да долго. Это престижно скучно, же отличается как небо с земли сего недостает ни аза нате свете».

Хаскульд ждал во шатре, облаченный на оружие да увешанный оружием.

– Я боялся, твоя милость невыгодный придешь, – воскликнул он. – Что из тобой что-нибудь произойдет. У меня было странное предчувствие. Будто случится плохое. Но твоя милость пришел, равным образом ныне всё короче хорошо.

– Предчувствие? Ты колеблешься, уплыть alias нет? – насторожился аминтес.

– Когда у меня случается плохое предчувствие, мы только что быстрее спешу насупротив судьбе. – Хёвдинг гуфа шлем, гарнированный желтыми лентами. – А бежать взад ваш покорнейший слуга никак не умею. Идем, да адью сколько будет.

Выйдя, симпатия подозвал воинов ночной стражи, в некоторой степени сказал – те разбежались во отличаются как небо и земля стороны. Через минуту-другую поголовно объединение пришел во движение.

Дамианос ни в жизнь никак не видел, воеже воины, поднятые за тревоге, собирались приближенно бойко да таково тихо. Почти безграмотный лязгало оружие, безграмотный звенели кольчуги, ни одна собака невыгодный разговаривал.

Не все как рукой сняло равно четверти часа, а днд уж стояла получай лугу, вытянувшись во длинную темную ленту. Шишаки да лезвия боевых топоров тускло поблескивали на лунных лучах.

Хаскульд далеко не стал отчеканивать речей. Он общий безвыгодный сказал ни слова. Быстро прошел по колонны да махнул рукой во сторону реки. Викинги двинулись вслед за предводителем полушагом-полубегом.

Аминтес зарысил возле из Хаскульдом. Сзади, несладко ступая, топал автоматон.

– В трех полетах стрелы сверху берегу ждет девушка. Ее требуется брать вместе с собой, господин.

– Зачем? – удивился Дюр. – В Кыеве короче бессчетно женщин.

Я своих оставил здесь.

– Это особенная девушка. Ты увидишь. У нее белые волосы, молочная кожа, ни одной родинки получи теле. И возлюбленная девственница. Самая лучшая клиент ради мои бога. Нам достаточно адски нужна его помощь.

Дюр кивнул – сия логика ему была понятна.

– Я отнюдь не знал, что такое? Царь славы креста любит человеческие жертвы, – сказал он, – хотя тебе виднее. Раз нужно, автор сих строк ее, конечно, возьмем. Я прикажу воинам, воеже они ее безвыгодный трогали.

– За воскресенье пути до самого Кыева пишущий сии строки сделаем остановку. Там кушать укромное место, идеже позволено сховать корабли. Я схожу получи и распишись разведку. Потом вернусь – равным образом скажу, равно как зацапать град малой ценой. А девушку зарежу ночью, перед муниципальный стеной.

– Хорошо, – повторил Хаскульд. – Тебе виднее.

Он остановился, пропуская колонну первым делом да приветственно помахивая воинам рукой.

– Может быть, моя особа бойко умру да всё-таки мои человек в свою очередь умрут, – патетично сказал хёвдинг. – Это ничего. Но может существовать равным образом то, ась? сегодняшний день родится великое королевство, какого до данный поры неграмотный былое возьми земле. Вот насчёт нежели автор не долго думая думаю, да ми плевать хотел держи предчувствия.

«На земле несть ась? бывало, – в мыслях возразил витязю аминтес. – Земля велика, да нате ней бесчисленно присест возникали великие царства. Но последняя чулочная игла в колеснице по части них далеко не помнит, благодаря чего что-то варвары далеко не оставляют хроник. От завоевателя, до которым трепетали народы, сквозь сто планирование остаются всего только сказки, а вследствие двести – не насчет частностей ничего. Я, конечно, напишу выписка об твоем походе получи и распишись Кыев, моего жалкий герой. Этот свидетельство пролежит на архивах положенные полтинник лет, а попозже хорош уничтожен, с тем уволить район получай полках. И целое касательно тебе забудут. Потому который рассказ делается малограмотный на лесах равно степях, а во Византии равно единаче нескольких местах, освещенных солнцем исторической памяти. Весь прочий подлунная погружен на сумерки, идеже копошатся какие-то смутные тени, которые позднее исчезают бесследно…»

Он тряхнул головой, прогоняя несвоевременные философствования. Нужно было бежать за кем вдогонку хёвдинга – оный ранее опять-таки оказался изумительный главе отряда.

Река дохнула встречь холодом равно сыростью. До кораблей оставалось невыгодный больше полусотни шагов.

Вдруг у самой кромки воды вспыхнул факел, следовать ним второй.

В порядком мгновений сияние запалил двум старшие кучи хвороста равно безмалофейный травы. Берег осветился.

Меж двух ярких, плюющихся искрами костров чернела прямая, будто клиночек варяжского меча, фигура.

Кому земля, а кому юпитер

Дамианос спервоначала узнал голос, равно едва попозже разглядел, кто именно это: Хельги.

Подняв руку, старший изо хёвдингов в двух словах да злобно черт знает что крикнул. Первые лавка остановились. Задние начали оттенять держи передних, да стройная колонночка на считаные мгновения превратилась во бесформенную толпу.

Хельги подождал, ноне растерянный негодование несколько стихнет, равно вновь стал выпаливать рубящие, злые фразеология пронзительным, далече разносящимся фальцетом. Аминтес был в силах рассмотреть только что одно слово: «Рохрик» – хёвдинг повторял его, предлогом заклинание.

Впрочем, было наглядно равным образом кроме перевода. Хельги откуда-то об во всем узнал. У него мертвяк лакомиться соглядатаи во стане главного соперника, а Дюр, видимо, был бедно осторожен. Воины ничто безграмотный знают насчёт причине ночной тревоги, равно Хельги втолковывает им, почто они идут наперекор воли конунга. Судя за лицам да протестующим возгласам, выступление хёвдинга вызвала у викингов смятение. Нужно экстренно нечто предпринять, или всё пропало…

Аминтес попытался смерить взглядом во тьму спереди костров. Нужно было понять, сам ли Хельги либо привел не без; из себя воинов.

О томище же, кажется, подумал да Хаскульд. Неожиданное вскакивание Хельги смутило его. Но чисто Дюр встрепенулся, вышел получи и распишись освещенное помещение да равно как начал кричать, зло жестикулируя. Голос у него был громоподобный равным образом мощный, далеко не в таком случае аюшки? у Хельги. Имя конунга Хаскульд отнюдь не произносил, зато взяв три раза помянул «Кыевгард» равным образом одинокий раз, выхватив регалии равным образом воздев его для небу, – «Миклагард».

«Желтые» далеко непримиримый рев. Слова любимого вождя действовали возьми них.

Хельги пытался переорать богатыря, хотя далеко не смог. Тогда старший хёвдинг повел себя странно. Он полуобернулся, отцепил через пояса важный клевец да взмахнул им, мнимый подавая кому-то знак.

Неужели аппель ко бою? Вот сие была бы удача! Пусть бы вэринги перебили корешок друга стойком здесь. Тогда да странствие нате Кыев отнюдь не понадобится!

Но с темноты вышел общей сложности одиночный человек. Он двигался медленно, опираясь держи длинненький посох. Морщинистое образина обращено для звездам, длинная сорокаградусная борода, заплетенная косами, покачивается во дисциплина торжественным шагам.

Урм!

Все смотрели бери жреца. Хаскульд оборвал фраза получи полуслове, умолк.

А годи сразу ударил посохом – равно с земли, откликнувшейся звоном, полетели искры. По толпе прокатился шум суеверного ужаса.

Дамианос поморщился. Дешевый трюк! Старый арап прикрепил ко концу палки кремень. Судя в соответствии с лязгу, прежде положил оземь железную пластину. Примитивно – а тогда сработало!

В наступившей тишине дестур стал пользоваться ко небесам, полукрича-полувыпевая в таком случае ли моления, ведь ли заклинания. «О-один! О-один!» – взывал некто в дальнейшем каждой фразы.

Хуже всего, сколько молчал Хаскульд. Вероятно, воспрепятствовать священному ритуалу было бы кощунством.

Вот во толпе начали подхватывать: «О-один! О-один!».

Когда заскандировало всё скопище, старичина изменил рефрен. Теперь спирт кричал: «О-дин! Рох-рик!».

«Заруби его!» – скрипнув зубами, в глубине души приказал аминтес Хаскульду, несамостоятельно озиравшемуся вокруг. Но знал, зачем хёвдинг произвести сего неграмотный может. Даже такому прославленному герою никак не простят убийства Одинова жреца.

…Еще час таких воплей, равным образом группа превратится во овечье стадо. Заблеет да вернется во загон.

Но аминтесов учат отродясь неграмотный сдаваться, пусть даже во самой безвыходной ситуации. «Алмазное правило», прозванное приближенно из-за свою ослепительно неоспоримую твердость, гласит: «Безвыходные ситуации бывают всего только у трусов тож глупцов». Дамианос ни трусом, ни глупцом себя далеко не считал.

Он обернулся, схватил сонно помаргивающего Магога из-за плечища да сказал, толково выговаривая слова:

– Подойди прочь отсюда для тому старику. Вот так, кругом, сквозь темноту. Понял?

Автоматон кивнул.

– Когда подойдешь для костру, подбеги равным образом разбей ему голову палицей. Понял?

Пришлось передразнить снова раз, вовремя нежели трипокефал уразумел.

– Иди!

Жреца безвыгодный может порешить хёвдинг – сим дьявол поставит себя за исключением закона. Но разве Урм падет ото рук презренного существа – крепостная не без; железным кольцом возьми шее, во глазах вэрингов всё короче смотреться иначе. Такая гроб нечиста, позорна. А годи, тот или другой позволил кончить себя рабу, жалок равно неграмотный говорит устами бога. Все его трепотня равным образом призывы ни аза малограмотный стоят.

Конечно, Магога прикончат. Но свою цену симпатия отработает сполна…

Автоматон протиснулся помощью викингов. Как приказано – безвыгодный напрямую, а дугой, безграмотный по мнению освещенному месту – двинулся для костру. Никто отнюдь не обратил получи него внимания, совершенно смотрели получай жреца.

Дамианос тайный выбрался изо толпы да встал во стороне. Будет скорее доколе малограмотный попадаться русам для глаза. Иначе кто-нибудь вспомнит, чей-либо сие раб, равно позднее непосредственно Хаскульд далеко не спасет своего учителя. Когда страшный поостынут равно воины станут сажаться бери корабли, между тем дозволяется равно вернуться.

Из темноты, сумме на десятке шагов с костра, появился Магог, помахивая своей шипастой дубиной. Никто получи него безграмотный смотрел.

«Давай! Пора!»

Будто услышав команду, трипокефал ринулся вперед. Атакующего автоматона может остановить всего-навсего смерть. Удар его палицы сокрушителен.

Вдруг Хельги, впредь до сего момента неподвижный, кажется статуя, есть быстрое движение – развернулся да метнул собственный топор. Широкое нож врубилось бегущему Магогу на середину лба. Издав рычание, титан пробежал пока что небольшую толику шагов равным образом рухнул ничком. Заскреб в области земле пальцами. Два раза дернулся. Затих.

Никто далеко не понял, что-нибудь содеялось равным образом вследствие чего хёвдинг убил раба, однако большой швырок вызвал у воинов шумное одобрение.

Хельги вскинул руку, требуя тишины. Показывая получи и распишись труп, начал несколько кричать. В толпе заоборачивались, мнимый кого-то искали.

На плечо аминтеса легла узкая рука.

– Хельги говорит: работник маленького грека хотел прихлопнуть мудрого годи, только сего никак не допустил Один. И спрашивает, идеже микроскопичный грек.

Гелия!

Потрясенный неожиданной развязкой («Как Хельги догадался?! Как?!»), Дамианос ажно малограмотный удивился.

– За мной! Скорее! – Эфиопка тянула его во темноту. – Хельги всё знает. Нужно бежать.

Дамианос последовал после ней, оглохнувший случившимся. Провалы бывали равным образом прежде, да что ни есть разок дьявол умудрялся обернуть проигрыш на победу, что сие произошло внове во Кыеве, когда-никогда зарубежный нойон заманил его во ловушку. Однако получи сей однова разрушение был полным равным образом непоправимым.

– Откуда… он… знает?

– Вечером изо лагеря Дюра прибежал какой-то человек. Я видела, что Хельги от ним шепчется. Сначала некто воскликнул: «Нужно оповестить Рорику!». Потом говорит: «Нет, запрещено утрачивать времени! Поднять объединение по части тревоге! Конунгу пишущий эти строки объясню, непостоянно воины будут строиться!» И по новой передумал: «Нет, полноте бой. Нельзя. Доставьте семо Урма. Живее!» Я стала расспрашивать, в чем дело? случилось, так дьявол ответил лишь, грустно усмехнувшись: «Скоро узнаешь» – да дурно получи и распишись меня взглянул. Я поняла: твой схема раскрыт. Хотела предупредить, только смогла выкарабкаться изо лагеря, всего-навсего когда-никогда Хельги со Урмом сделано ушли.

Теперь ясно, с какой радости Хельги убил слугу Дамианоса, насилу увидев. Хёвдинг был настороже. Непонятно было другое.

– Слепец подходит жуть медленно, да у причала они вместе с Хельги пробыли хватит за глаза век в целях того, с целью интенсифицировать деньги на костров равным образом приготовиться. Ты могла взяться у меня покамест период назад. Я бы пришел бери берег, убил их обеих да спрятал трупы!

Гелия тихонько молвила:

– Поэтому автор да малограмотный торопилась. Я далеко не хочу, с тем Хельги умер.

Он ми нравится.

Задохнувшись с возмущения, Дамианос безвыгодный нашелся, зачем сказать. Пирофилакс, конечно, мудр, да всё а не велено было предполагать во аминтесы женщин! В критическую минуту, выбирая посередь долгом равно чувством, они подведут!

– Не пыхти, как бы овцебык для тавромахии, – забористо сказала она. – А сам-то твоя милость каков? Влюбился на свою беловолосую девку равным образом махом расхотел существовать аминтесом.

– И твоя милость на отместку провалила наше задание?

– Задание было с Кыя, а безвыгодный через пирофилакса. Наше дело – расследовать по отношению русской угрозе во вкусе дозволено больше. И из этой задачей ты да я справились. Мы расскажем о по всем статьям пирофилаксу, равно чтобы возлюбленный непосредственно решит, возьми кого ставить – сверху полян не так — не то возьми русов.

– «Мы расскажем»? – переспросил Дамианос, остановившись. – Куда твоя милость меня ведешь?

Берег Волхова остался позади, рукой подать темнела подпушка леса.

– Я приближенно после драки кулаками не машут пришла, оттого ась? всё подготовила. Была на поселке у емчан. Обменяла серебряное ожерелье, которое ми подарил Хельги, нате лодку. Там, во лесу речушка, которая впадает на озеро. Мы уплывем равно ко утру будем далеко. Никто нас далеко не догонит. Ты видишь, ми полюбился Хельги, а мы выбираю тебя. Потому что-нибудь ближе, нежели автор не без; тобой, бытовать нельзя. Мы получи и распишись свете вдвоем.

Она ждала, аюшки? симпатия ответит, а Дамианос молчал.

Бранить Гелию было бессмысленно. Что сделано, так сделано.

Не исправишь. Но всё ли беспричинно безнадежно? А «Алмазное правило»?

– Хельги тебя безвыгодный убил да отнюдь не велел ухватить около стражу. Это значит, который спирт тебя подозревает, же далеко не уверен. Или же, сколько неграмотный хочет верить.

– Да. Он меня любит. И в чем дело? же? – пожала плечами Гелия, очевидно, ждавшая других слов.

– Может быть, твоя милость рассудила вероятно равным образом всё для лучшему. Я действовал соответственно собственному произволу. Вдруг пирофилакс безвыгодный одобрил бы мои решения? В Сколе могут надвинуться для выводу, который про империи выгоднее отнюдь не усугублять Кыя, а нести бревно в среде славянами равным образом русами, помогая ведь одним, в таком случае другим… Ты невыгодный поплывешь со мной. Оставайся из Хельги. Нам довольно необходим частный персона у вэрингов. Я знаю, твоя милость сумеешь произвести так, почто Хельги полюбит тебя сызнова сильней. – Он поднял не без; владенья равным образом перекинул путем плечо свою котомку вместе с путевым набором аминтеса. – Идем. Ты покажешь, идеже лодка, да ты да я расстанемся.

Гелия всхлипнула, только ничто малограмотный сказала. Просто, потупив голову, пошла вперед.

Вскоре они ранее шли повдоль лесистого берега неширокой речки, неслышно журчащей на темноте.

– Вот лодка. Я положила перед сиденье еду, купленную у емчан. Дай нестандартный мешок, пишущий эти строки уложу его рядом. Манубалист тоже.

– Зачем? Я самовольно всё уложу.

– Мне нравится ревновать относительно тебе.

Она сидела во челне для корточках, раскладывая вещи, воеже они занимали не столь места.

Дамианос с нетерпением поглядывал сверху луну, прикидывая, успеет ли до самого рассвета достичь по озера, а впоследствии единаче взмыть в высоту в области Волхову туда, идеже дожидается Радослава. По воде получался великий крюк. Нет, никак не успеть…

– Возьми меня вместе с собой, – на полутонах сказала Гелия. – Мне не принимая во внимание тебя короче плохо. А твоя милость минуя меня погибнешь. Я вижу это. Иногда автор этих строк умею любоваться будущее.

– Тебе нужно остаться. Долг убирать долг. Прощай, сестренка. Мне пора.

Она выбралась изо лодки, обняла его. Они были одного роста.

– Ты думаешь об ней, – прошептала Гелия. – Даже сейчас, прощаясь со мной навсегда, твоя милость думаешь относительно ней. Я знаю. Ты собираешься возьми хоть ее от собой. Она черт-те где ждет тебя, да?

– Да. Я буду с ума поссать сообразно ком ее. Ты будешь предаваться чему своего Хельги. Но сие безвыгодный нарушит нашей от тобой связи. Мы трой~ да спокон века ими останемся…

Прижавшись лбом для его груди, симпатия сказала:

– Не ходи после ней. Тебя, наверное, еще вдоль и поперек ищут. Будь здесь. Я приведу ее сама. Где она?

В горле у Дамианоса встал комок. Пришлось откашляться.

– Спасибо, сестренка…

Ему было относительно нежели подумать, доколе спирт ждал. Дамианос глядел получи мерцающую воду, да ему казалось, почто сие посверкивают ледяные грани «Алмазного правила».

Усилия были безграмотный напрасны. Сегодня Хельги посчастливилось остановить Дюра, хотя оный горяч равно нетерпелив. Он весь в одинаковой степени сорвется да уйдет. Не сейчас, этак после полгода другими словами после год. Гелия полноте присматривать из-за развитием событий равным образом даст знать, если сие случится.

До того времени необходимо, во-первых, сорганизовать по-под речного пути систему оповещения. С сим словене справятся, если бы истолковать Кыю, во вкусе работает сигнальная дымовая эстафета.

Во-вторых, бери одном изо волоков иначе говоря напрямик нате Данапре нужно подготовить недурно обустроенную засаду. С ловушками, капканами, ямами равным образом приблизительно далее.

В-третьих, нужно, с намерением с Константинополя прибыли инструкторы, которые обучат дружинников полянского князя навыкам регулярного боя.

Ну и, конечно, самое главное – привязать Кыя ко империи так, с намерением да невыгодный помышлял своевольничать. Прислать для нему миссионеров, обустроить выгодную торговлю, отбавить славян ко византийской культуре. Но подкармливать равно ильмерьских русов. Пусть безвыгодный мешают купеческим кораблям, безграмотный тревожат славянские пределы. Кый в долгу знать: буде государство через него отвернется, ему конец.

«Я размышляю неграмотный в духе аминтес, а в качестве кого дальнейший пирофилакс», – неожиданно пришло на голову Дамианосу. Он усмехнулся, покачал головой. Мысль безграмотный была неприятной.

Лишь когда-никогда качнулись кусты равно ко воде сбежала Радослава, возлюбленный понял, вроде усильно беспокоился, придет возлюбленная alias нет.

Защемило, застучало сердце. Все стратегические рассуждения вскоре забылись.

– Лесень, моя особа приближенно испугалась, когда-никогда увидела черную женщину! – со несерьезно сказала девушка, нетрудно спрыгивая во челн. – Она изо лесных ведьм, которые тебе служат? Мне симпатия понравилась. Она добрая равно веселая.

– А идеже она? Ну, ведьма? – спросил он, вглядываясь на тьму.

– Довела меня семо да ушла. Говорит, ваша сестра уж попрощались.

Приложив ладошка ко рту, симпатия крикнул на ночка по-гречески:

– До свидания, сестренка! Мы вновь увидимся!

– Если твоя милость захочешь… – ответила нокаут издалека.

Он засмеялся. На душе стало быть легко.

– Возьмись покрепче ради борта. Я буду двигаться быстро. Путь долгий.

Он греб кроме остановки давно самого рассвета равно отнюдь не чувствовал усталости. Радослава отнюдь не умолкала ни в мгновение. Расспрашивала, благодаря тому некто плывут по части озеру, а малограмотный идут лесом, чай дьявол но лесной бог, а безвыгодный Россох. Просила раззвонить оборона вот тебе и раз Небесной Чащи. Откликаться было неграмотный обязательно. Довольно было указать либо — либо рассмеяться – равным образом возлюбленная неотлагательно принималась возражать получи приманка вопросы сама:

– Я знаю, знаю. Небесный Лес из-за взяв десять раз озерами равно чечетка реками. Последняя речушка широкая-преширокая, этак аюшки? берегов почти что далеко не видать, а вследствие последнее озерцо бог не обидел дней плыви – далеко не переплывешь. Зато получи и распишись пирушка стороне сосны изо серебра, дубы с золота, да соответственно веткам прыгают белоснежные белки из яхонтовыми глазами…

В конце концов симпатия сказал:

– Я далеко не бог. Я человек. Меня зовут Дамианос. Я везу тебя неграмотный на Небесный Лес. Я везу тебя на место, скорее которого не имеется сверху земле. Там муж дом. Мы будем быть вместе, твоя милость равным образом я. А следом у нас родятся дети.

Ждал, аюшки? возлюбленная далеко не поверит либо — либо инда испугается. Но Радослава всего только улыбнулась.

– Бог твоя милость сиречь человек, ми всё одно. Куда твоя милость меня увезешь, с годами да достаточно Небесный Лес.

«Она куда умна alias бог глупа? – подумал Дамианос. – Да какая разница? Ее голос – музыка. Ее вид – сабантуй к глаз. Ее прикосновения – что респирация майского ветра» – да вторично смеялся, сейчас надо собой. Кажется, образумившись равным образом обзаведясь собственным домом, дьявол начнет выводить стихи. Аминтесу сие никак не сообразно званию, а смотри благородному патрикию держи видной должности – жуть ажно ко лицу. При дворе многие вельможи равным образом сановники упражняются во изящной словесности.

Удача сопутствовала счастливым путешественникам. Над Ильмерь-озером висел яркий туман, приближенно в чем дело? дозволительно было далеко не организовывать дневку, а удлинить плаванье. К берегу Дамианос пристал, лишь только в отдельных случаях нимало выбился изо сил.

Они успели сплыть вдали через Волхова. Можно было равно отдохнуть.

В укромном месте, средь камышей, поели лепешек равным образом сушеной рыбы, запили водою изо озера.

– Смотри, который у меня есть. – Радослава показала изнуренный тряпкой кувшин. – Мед. Попей.

– Сначала ты.

Она стала пить, равно Дамианос любовался тем, во вкусе нежные тени играют получи и распишись ее коже во душевная тонкость глоткам.

Мед был запашистый равно вкусный.

Дамианос осушил кувшин. Вместе от последними каплями изо сосуда самую малость выскользнуло.

Кожаный футлярчик, во каких аминтесы передают секретные записки.

Озадаченно вынул тонкую бересту, свернутую трубочкой.

– Откуда мед?

– Дала черная ведьма. Я а говорила, симпатия добрая.

Письмо, нацарапанное иглой иначе острием стилета, Дамианос прочитал дважды. Сначала быстро. Потом сызнова раз, медленно. Улыбка, не без; которой дьявол разворачивал записку, приблизительно равным образом осталась получай лице.

«Плевать ми получи империю, – писала Гелия. – Я выбираю Хельги. Он понятливый равным образом сильный. А твоя милость предатель. Мы из тобой были что близнецы. Но твоя милость вышел изо утробы да бросил меня. Так что-нибудь малограмотный взыщи. Сладок ли тебе показался выше- мед? Знай, в чем дело? пишущий эти строки постоянно в одинаковой степени тебя люблю. Но твоя милость потребно свершить выбор. Сам. Вернись ко мне, да пишущий сии строки снова-здорово будем вместе. Никто никогда в жизни нас невыгодный разлучит».

«Это симпатия выдала чертеж Хельги! – во первое, почто понял аминтес. – Не было никакого соглядатая. Всё устроила Гелия!».

– Мне нехорошо, Лесень, – сказала Радослава. – Внутри горит…

– Что?

Дамианос оторвался ото переписка равным образом увидел, что-то возлюбленная сидит бледная, прижимает щипанцы ко животу. В оный но время да возлюбленный почувствовал остроконечный спазм. За ним другой, третий.

Отравила!

Выругавшись, аминтес схватил со дна лодки сумку. В аптечке убирать пилюли универсального противоядия. Скорее!

– Потерпи немножко. Сейчас, сейчас…

Что это?!

Когда дьявол уезжал изо Константинополя, пилюль было шесть. Одну спирт во Кыеве отдал Гелии, с намерением ее никак не отравили некоторые наложницы. Должно лишаться пять. Но на коробочке лежал единый свинцовый шарик.

Дамианос вспомнил, как бы зулуска укладывала во лодке вещи. Тогда равно вытащила противоядие! Проклятая змея!

Но дьявол возлюбленная оставила одну пилюлю?

Вдруг симпатия понял.

В письме сказано: «Ты обязан произвести выбор». А для прощанье крикнула: «Если твоя милость захочешь…».

Выбор – сие хватить спасительную пилюлю самому равно доставить Радославе умереть. Вот какого доказательства верности хочет через него Гелия…

– Ой, как бы больно! Колдуй скорее, Лесень! Больно! – стонала Белая Дева.

Дамианос хлеще ни в отношении нежели неграмотный думал. На колебания времени безграмотный было.

– Скорей проглоти это. Вот так… Запей водой. А сегодня ляг получай дно. Сейчас периалгия пройдет.

Она безответно легла. Стоны прекратились.

– Уже неграмотный в такой мере больно, – слабым голосом сказала она.

Он закрыл ей ладонью глаза.

– Сейчас твоя милость уснешь. А в отдельных случаях проснешься, глоссалгия нимало исчезнет.

– И твоя милость будешь рядом?

– Нет. Я сказал тебе неправду. Никакой автор неграмотный человек. Я бог. И ми нужно домой, держи небо. Но мы всенепременно приду следовать тобой. Ты жди меня бери земле. Терпеливо жди. Я вернусь.

Она попробовала приподняться, хотела отчего-то сказать, да в отдельных случаях средство начинает давить отраву, разум гаснет, да лицо погружается на долгий, сильный сон.

Хорошо, что такое? возлюбленная уснула. Он безграмотный дым бы терпеть такую цисталгия долго.

Укрыв спящую плащом, аминтес перевалился помощью борт. Коснулся ногами дна. Вода доходила ему поперед груди.

От холода выходит маленечко легче.

Он опустился для корточки, нащупал крупный булыжник равно со трудом поднял его. Сунул подина рубаху, с высоты птичьего полета потуже обвязал поясом, прижал руками. Побрел дальше.

Нельзя, с целью клейстокарпий всплыло. Она малограмотный должна примечать его мертвым.

Вода уж накрыла Дамианоса вместе с головой, да покамест какое-то время, сколько стоит хватило воздуха, возлюбленный продолжал перемещаться вперед.

«Жди своего бога, милая. Живи да жди. И может быть, однажды…»

Тут фон закончился.

Плевок дьявола

Повесть

благой дар

С днепровских порогов, встарь кишевших разбойниками, а ныне лишь как только экая жалость замедлявших путь, во столицу великого архонта Ярославоса отправили гонца, приближенно что такое? во Киеве императорского посла сейчас ждали равным образом подготовились, вроде подобает. Прикрыв ладонью гусь через яркого майского солнца, благой дар разглядел пышный караул – больший команда всадников во сверкающих доспехах. Подплыли ближе – рассмотрел равным образом передний экипаж: повозку от парчовым балдахином, запряженную восьмеркой огромных быков. Принимающая край знала постоянно тонкости протокола – во значок почтения ко духовному званию посланника быки были безвыгодный белой масти, а черной. Искорками вспыхивали посеребренные рога.

Убедившись, ась? русские приготовились по образу достоит да ущерба ромейской чести никак не будет, благой дар спустился на трюм, дай тебе далеко не фигурировать возьми палубе, никак не принижать престижа. Хоть вплоть до нарядной повозки в области причалу нужно было отшагать никак не свыше тридцати шагов, величие малограмотный позволяло послу превозмочь сие отдаление пешком. Матросы собирали получи палубе лектику, злаченый паланкин, законченный двуглавым византийским орлом. На лиловых шторах было выткано лик трилистника. Цвет обозначал епископский звание Агафодора, трилистник – стременной степень протопроэдра. Поверх бархатной мантии, на пометка своей двойственный значительности, великий посетитель повесил неподалёку финифтяной архиерейский орден равным образом гора от ярлыком императорского посланника.

Корабль вместе с мягким хрустом стукнулся бортом что до причал, покачался, встал. Тогда Агафодор, протяжный равным образом торжественный, выплыл изо недр диремы объединение лестнице получи и распишись палубу – равным образом насупился. Проклятые бездельники всё единаче возились со носилками. Пятиться отворотти-поворотти было невместно. С берега епископа, конечно, сейчас заметили. Поэтому возлюбленный остановился, триумфально осенил крестным знамением берег, а далее сложил ладони да несильно опустил голову, как бы бы молясь. Веки религиозно приопустил, а черные шары из-под ресниц непраздно постреливали до сторонам, приглядывались. От многого чтения благой дар от возрастом стал близко наблюдать неважно, зато далина прозирал лучше, нежели на молодости. Даже усмотрел, что-то запряженные во повозку быки холощеные, да сверху минута сдвинул брови (не глумление ли), только здесь но успокоил себя: нет, несложно волы покойнее, несомненно да откуда родом русам знать?

Облик у епископа-протопроэдра был величественный, а видать зачем равно прекрасный: тонкое моська значительно, бело, неморщинисто, густые брови черны, длинная бороденка же, наоборот, неуязвимо седа. Чувствуя устремленные получи него взгляды, благой дар поднял вежды ко холму да жестом, полным сдержанного изящества, перекрестил остров Киев.

Русская оказалась сильнее да пышней, нежели не возбраняется было подписать с описаний. Не лишь только возвышенность, хотя равным образом весь балчуг округ нее были застроены домами, купеческими дворами, складами. В опояс холма тянулся надменно высочайший перстный вал, уставленный частоколом изо таких огромных сосен, каких епископу у себя бери родине наблюдать безграмотный доводилось. Близко союзник для дружке, так сказать толкаясь плечами, стояли могучие башни, а одна, сдвоенная, охраняла гигантские ворота, распахнутые створки которых пылали невтерпеж ярким сиянием.

За задом посла нераздельно вэринг с охраны сказал другому:

– Смотри, у конунга Ярицлейва воротца чистого золота. Верно говорят, зачем для земле вышел государя богаче.

– Наши, который служит у русов, довольны, – ответил товарищ. – Может, равно нам наняться?

благой дар знал пропасть языков, одарило его Провидение сим полезным даром, тем не менее но вне необходимости своих знаний безвыгодный выказывал, поскольку благоразумный смертный предпочитает смотреться невежественней, нежели поглощать получай самом деле. Но тут, взволнованный равным образом в растрепанных чувствах величием русской столицы, безвыгодный сдержался.

– Ворота отнюдь не золотые, а медные, – сказал он, полуобернувшись, своим высоким, красивым голосом, которым, бывало, что-то около растроганно выводил не без; амвона «Трисвятое песнопение» либо «Песнь херувимскую». – Не всё золото, что такое? блестит, детишки мои.

Вэринги – косматые, увешанные оружием, любой дважды пошире худощавого епископа – захлопали поросячьими ресницами. благой дар внутренне обругал себя: разболтают остальным, равно в настоящий момент оберегание короче таиться. Не узнаешь, аюшки? у дикарей возьми уме. Еще то верно перейдут сверху службу для русским – сраму отнюдь не оберешься.

Лектика под конец была готова. Слуги, благовейно придерживая посла подина локти, усадили его в мягкие подушки. Паланкин, сколько-нибудь качнувшись, вознесся вверх. Поплыл по мнению трапу нате пристань.

Раздвинув занавески, благой дар благословил собравшихся держи берегу зевак. Их, увы, было отнюдь не в такой мере много. Скверный знак. Прибытие имперского посольства про киевлян безграмотный Небо повестка какое событие?

Зато совершенно собравшиеся закрестились во ответ, а многие да поклонились. Согласно донесениям русского клира, во славянских лесах уже немало язычников, всё же но столичные жители, кажется, со всей полнотой христиане. Отрадно.

Возле экипажа, позадь которого стройной шеренгой выстроился честной кустодия кольчужных конников (молодец для молодцу – безвыгодный похуже кесаревых схолариев), стояли двое: одиночный седой, клинобородый, во рясе, вместе с посохом, другой породы средних лет, покрытый в области константинопольскому придворному этикету, хотя от бритым подбородком – значит, рус. Первый, подобает быть, хорепископос Еразм, проходящий сторож киевской кафедры. Второй – чиновник, слышащий приемом послов. На него-то благой дар равным образом воззрился со по всем статьям возможным вниманием. Тут ахти важно, какого ранга монастырщик встречает равно как бы себя поведет. По этому не возбраняется определить, елико расположен полемарх Ярославос ко гостю, а из чего явствует быть, успешной ли хорэ непростая миссия.

Официальной причиной посольства было возвещение в отношении смерти императрицы Зои равным образом объявление, в чем дело? впредь базилевс постоянный Мономах становится автократором, в таком случае принимать достаточно возглавлять империей единолично. На самом но деле опытного дипломата отправили во Герр из трудным заданием распропагандировать великого архонта ото притязаний получай автокефальность. Главу своей церкви, митрополита киевского, русы денно и нощно получали изо Константинополя, соответственно воле патриарха. Однако задним числом того, наравне на прошлом году умер киевский предстоятель Феопемпт, Ярославос заявил, что-нибудь русские епископы теперь желают сортировать митрополита сами. Попросту отказать было нельзя. Обойдутся минус позволения, равно нуль со сим невыгодный поделаешь. Однако равным образом слова не сказать против на нынешних обстоятельствах невозможно. Это способен тяжким ударом в соответствии с авторитету патриархии, которая ныне да сверх того переживает ужасные времена. Вот-вот оформится категорический отделение со папским престолом, Христова храм расколется сверху восточную равно западную. Выход богатой равно сильной русской державы с константинопольского управления вызовет во стане римских раскольников ликование. Поди, немедля пришлют представительство пускать клич русов около эгиду Святейшего Престола. Посулят равным образом автономию, равным образом оставшиеся привилегии. Ярославосу что? Земные потентаты на тонкости церковных споров никак не вникают. На нежели выделывать евхаристию – получи и распишись облатках alias опресноках, истинно в духе собственно почитать Деву Марию, верно с чаши ли причащаться, сие киевскому князю, пожалуй, постоянно равно. Ради того, с тем выцарапать этакий куш, римские схизматики разрешат в камердинерах на здешних церквах безграмотный получай латыни, а получи славянском. И главноуправляющий здешней церкви может счесть, аюшки? зваться кардиналом далеко не хуже, нежели митрополитом…

В прежние эра базилевс был способным бы запугать Киеву прекращением торговли, а так равным образом военными карами. Но те времена, увы, миновали. Русы в эту пору возят вещи получи Запад равно в Восток безграмотный лишь сквозь Константинополь, а равно напрямую. А обезуметь русского импорта – себя дороже. Всякий едва безбедный европеец всенепременно носит меха, другим образом зазорно. Все соболя да куницы, основная пакет бобров идут изо владений Ярославоса. Отказаться ото барышей, которые дает спекулирование пушного товара венецианцам, – оскудение с целью константинопольского рынка. Еще значительнее имперский воск. Без свечей померкнет огонь во богатых домах, угаснет божественное свет церквей, погрузятся вот беспросветность монастыри.

И военной силы, дабы усмирить непокорных, также нет. За пятнадцать минут века, миновавшие по прошествии смерти Василия Великого, экс-империя пришла во упадок. Бунты, позорные скандалы, казнокрадство, неурожаи истощили былую мощь Византии. Попробуй-ка, потолкуй вместе с Киевом держи языке ультиматумов. Пожалуй, заявятся почти самые стены Константинополя, на правах семь планирование назад. Тогда, благодарение Всевышнему, морская ветер выручила, да армада до текущий поры неграмотный огульно сгнил. А ныне? Боевые корабли вышли с годности, солдаты ото безденежья разбрелись… Эх, великая империя, несравненно катишься?

Нет более свирепых пачинакитов-печенегов, которых издревле допускается было стравить возьми русов. Ярославос нанес им такое сокрушительное поражение, почто степные орды разбежались кто именно бери закат, кто такой в восход. Целый век, не в таком случае — не то хоть больше, черной тучей нависали номады по-над киевскими рубежами – равным образом сгинули. Днепровские пороги свободны, пограничные крепости русов стоят пустые, войску взять себя нечем. Очень дурно это, если у соседа большое войско, которому нечем себя занять. Нет, устрашать великого архонта применением силы было не заманить кого куда и калачом нельзя.

Однако, от случая к случаю из оппонентом малограмотный из что такое? следует бредить языком грозным, очищать дорога только в чем дело? не таково но действенный – шлепало выгоды.

Посол прибыл никак не от пустыми руками. Было у него на запасе средство, от через которого дозволено было уверить князя откреститься с пагубного решения. У преосвященного Агафодора на широком рукаве черной рясы был припрятан благонравный козырь.

Водан раз, тому шестьдесят не без; лишним лет, по правилам такого склада но мошенническая проделка роскошно сработал. Тогдашний имперский полемарх Владимирос согласился сосредоточить своих подданных во византийскую веру, когда ему дадут на жены императорскую дочь.

Что ж, пусть себя на здоровье у Константина Мономаха деньги пуста, а отряд малочисленно, зато равным образом кушать дочурка получи и распишись выданье, дочь царя Мария. А у архонта Ярославоса недавно, на феврале, скончалась супруга. Он, правда, стар, так неужели сие препона выгодному браку? Прежняя жинка была варварского скандинавского племени, дикарка. Великому государю такого склада спайка стыден. То ли профессия византийская принцесса!

У Ярославоса, понятно же, с одного всего-навсего намека слюнки потекут. И тута дозволено полноте неизменно сказать: «Хочешь сложение зятем базилевса – сохрани рачительность византийскому патриарху».

От родства со киевским престолом держава обретет безграмотный исключительно религиозную, только равно политическую выгоду. Прежде русское область существовало во тени великого Константинополя, зависело ото него экономно равно церковно, приглашало с Византии учителей равным образом клириков, мастеров равным образом зодчих, трепетало через одной мысли, что-нибудь сбыт не без; империей может остановиться. Но Ярославос отнюдь не пожелал лишаться ромейским полувассалом, некто стал стремлять на иную сторону – сверху запад. Там имелись равным образом иные державы. Год ото возраст они всё напористей теснили Византию.

Трех старших сыновей управитель женил получи и распишись европейских принцессах, трех дочерей выдал вслед за европейских государей – норвежского, венгерского равным образом франкского. Прежде Русь считалась фрагментарно ромейского мира, только сии Век Петра закончились.

Бракосочетание русского монарха не без; дочерью базилевса вернет всё для домашние места. Кивы ещё оборотит ипостась для югу, надёжный сочетание восстановится, римские равно германские посягательство рассыплются на пыль. И, может быть, удастся наклянчить у Ярославоса войско, чтоб отвернуть ото византийских границ обнаглевших сельджуков…

…Все сии мысли пронеслись на голове многоумного епископа во до некоторой степени мгновений, сей поры расейский коррехидор да хорепископос шли насупротив паланкину.

Поклон славянина (а может быть, вэринга – у киевлян далеко не ввек разберешь) был низок, почтителен. Немного отлегло с сердца: что-то около невыгодный встречают тех, кому желают высказать пренебрежение. Длинное, упоительно составленное целование получи греческом языке, со всеми приличествующими торжественному событию учтивыми оборотами, было безупречно.

Однако, в некоторых случаях даруга назвался – драгуманос Благомудр, – гладкое отверстие посланника омрачилось. Как, общем едва переводчик? Не недалёкий боярин? Даже безвыгодный напускной муж? Плохой знак, плохой…

И сверху стандартную просьбу об благословении константинопольский визитёр ответил сухо:

– Не могу, сынок мой. У тебя языческое имя.

– Есть равным образом крестильное – Телесфор, – безграмотный стушевался драгуманос. – У нас подобный обычай, преосвященный: на повседневности зовемся обычным именем, а христианское бережем в целях важных случаев. Великий правитель говорит: «Пока автор жив, автор ярый Владимирович, а по образу скончаюсь – стану Георгий. Так равным образом в гробе моем напишите».

– В волюм равным образом беда, в чем дело? многие вспоминают в рассуждении своем христианстве просто-напросто прежде встречей не без; Всевышним, – вздохнул бискуп равно истово, через души перекрестился. – Но автор этих строк возношу Господу моления, так чтобы управитель по образу позволено долее оставался Ярославом… Здоров ли лучистый государь?

Предписанную протоколом фразу некто произнес не без; нажимом, давая понять, зачем задание задан безграмотный для того проформы. Сам круглым счетом равно впился глазами во мурло чиновника. Ярославосу семьдесят лет, основательный старец. Если плох или, невыгодный дай Боже, готовится улечься во гроб, во всем хитроумным планам конец.

Но Благомудр ответил усилий равно весело:

– Государь здоров. Давеча был получи и распишись соколиной охоте. Здоров ли август? Про кончину августы Зои нам стрела-змея известно. Какая утрата.

И на лицо изобразил в такой мере сложную мозаику, что-то самый артистичный ромейский придворный позавидовал бы: приличная кручина равно во так а миг поздравление.

Значит, русы с удовольствием осведомлены насчёт константинопольских дворцовых делах да их тайной подоплеке. Это Агафодора отнюдь не порадовало.

– Зачем ёбаный множественный караул? – перевел дьявол разговор. – В Киеве неспокойно?

– Спокойней спокойного, – уверил чиновник. – Государь повелел обнаружить драгоценному гостю сугубое почтение. При «сугубом почтении» принято аккомпанемент на сотню конных дружинников, по-вашему – гвардейцев. У великого князя подруга большая, чирик тысяч латных воинов. Я слышал, августосу Константину пей — не хочу пяти?

И тех сделано нет, подумал Агафодор, глядючи для почтительно-лукавую физиономию русского драгуманоса. Но невыгодный подобало императорскому послу соревноваться во мелком пикировании вместе с обычным переводчиком.

– Едем, – начальнически молвил некто равным образом отвернулся с чиновника. Местоблюстителя же, с открытой душой облобызав, пригласил теснить не без; на лицо во пышный экипаж, упряженный черными волами.

Хорепископос Еразм, эллинский священнослужитель незнатного рода, бог не обидел полет отдавать посланец находиться в услужении на далекую северную страну, отнюдь не имел дрянный важности, при всем том благой дар рассчитывал сообразно дороге произвести с соотечественника полезные сведения.

Сдвинув шторы, ради драгуманос малограмотный лез вместе с этикетными любезностями, посредник откинулся назад, получи ковры, равным образом ранее без всякой сердечности, а определённо да по большому счету велел:

– Рассказывай главное.

До города рукой подать, трасса склифосовский коротким. Терять эпоха возьми пустые трезвон нельзя.

Еразм недурно понимал, кто такой некто объединение сравнению не без; Агафодором, птицей высокого полета, равно благодаря этому сидел получи краешке сиденья вполоборота, скромно. Хоть равно был местоблюстителем большой, нате семь епархий, митрополии, да и то ж знал: возвышенность его временное, равным образом киевским предстоятелем ни близ каком сочетании светил ему далеко не быть.

– Скажи, в чем дело? главное, преосвященный, равно мы отвечу.

благой дар раздосадованно фыркнул:

– Хорош местоблюститель! Еще спрашиваешь! Что оставшиеся шестеро архиереев? Крепко ли стоят после патриархию? Ведь четверо с них – греки.

– Как да я, господин, – смирно молвил Еразм. – Но в навечерие сумме всякий изо нас пастырь. Тебе ведом обет: прости-прощай верен Господу, а по прошествии Него своей пастве. Наша прихожане русская, равно автор как и стали русскими. Что ладно на Руси, важнецки равно про нас. А Русь ныне самочки хочет решать, кто именно окормляет ее церковь.

Глаза константинопольца ревниво сощурились:

– Уж отнюдь не тебя ли наметил во митрополиты архонт, если твоя милость ведешь такие речи?

– Не меня, – всё в такой мере но тихомолком ответил Еразм. – Киевским епископом, а равняется равным образом предстоятелем громадный правитель желает обеспечить пресвитера Иллариона, сын славянина. Это половина смертельно набожный равным образом ученый. Читатель книг, аскет. Он загодя жил на пещере, удалясь с мира, же Ярославка велел святому старцу существовать близ дворе. Это хорэ подобающий патриарх, поверь мне.

– Не будет, поверь мне! – недовольно передразнил Агафодор. – Рус – митрополитом? Святейший его святейшество вовеки отнюдь не согласится!

– На в таком случае желание святейшего патриарха. А только, ежели позволишь заявить мое скромное суждение, господин, полегче бы неграмотный прекословить великому князю. Иначе спирт уведет частный жители да храм ко латинянам, равно достаточно Русь почитать Всевышнему криво, через почему погибнет бессчетно живых душ…

Посол молчал, нахмуренно смотря бери величественные ворота, ко которым приближался продолговатый кортеж.

Они, естественно же, подражали знаменитым Золотым Воротам византийской столицы, так высокая двойная шинхара была сложена малограмотный с грубого камня, а изо розового кирпича, равным образом держи медных листах, покрывавших всю зальбанд створок, отнюдь не облезла позолота. Константинопольские подобным образом невыгодный сверкали. Их уместнее было бы охарактеризовать «зелеными» – былое прекрасность исстари потускнело, окислилось.

Под высоким сводом загрохотало эхо. Ненадолго сделалось темно. Протопроэдр отодвинул занавеску, да линейка уж выехал получи и распишись городскую улицу, да благой дар получи одну секунду ослеп ото яркого солнца.

Копыта волов насыщенно постукивали, кар повозки погромыхивали железными ободами. Улица оказалась мощенной – безграмотный камнем, как бы во Константинополе, а широкими дубовыми досками, колесить согласно которым было приятно. Дубовыми были да высокие тротуары.

Это произвело держи посла впечатление. Какое расточительство! Дерево, во особенности дуб, во ромейской столице было бог не обидел милее камня.

Разговор прервался. благой дар смотрел в области сторонам, желая сколотить впечатленьице по части городе, оборона каковой говорили, что-нибудь дьявол тщится тягаться со Вторым Римом, а Первый поуже да превзошел.

На Константинополь, разве неграмотный вычислять Золотых Ворот, Данпарстад был нисколько малограмотный похож. Во-первых, со всей полнотой деревянный. Во-вторых, беда сколько чище. В воздухе отнюдь не ощутимо зловоние, которым целиком пропитан дух константинопольских торговых предместий, пусть бы предрасположенный близ стены участок равным образом был коммерческим: соответственно обе стороны тянулись товарные склады, амбары, купеческие конторы. Вскоре показалась да рыночная площадь.

Посол бойко поворачивал голову, в надежде шиш отнюдь не упустить.

Константинопольский торжище обилен равным образом многообразен, только киевский был малограмотный беднее. Правда, отсутствовали венецианцы да куцеватым выглядел куфический ряд, зато немцев было несть больше, а краснобородые закаспийские купцы, торговавшие в этом месте цветными кожами, шелками равно узорчатой конской сбруей, поперед империи ради сельджукской угрозы вконец невыгодный добирались. Многочисленнее всего делов были греки, скотски кланявшиеся посланнику базилевса. Благословляя соотечественников, благой дар наскоком оглядывал их товары. Ткани, сушеные фрукты, свитки пергамента, чернила, стеклянная посуда, амфоры не без; вином равно маслом – всё лучшего качества, а отнюдь не бросовое, что-нибудь возят дикарям, никак не умеющим отличить дорогое через дешевого.

– Константинопольский торжище вдвое, разве отнюдь не трехкратно шире, – вместе с удовлетворением заметил посланник. – Киеву сей поры в некотором расстоянии давно нашей столицы.

– Здесь торгуют только лишь иноземцы, – прошелестел глухой хорепископос. – А общем рынков во городе семь. И произвольный вяще этого…

На сие благой дар нисколько безвыгодный сказал. Он смотрел ранее далеко не возьми торговцев, а сверху обычных людей. По уличной толпе не чета сумме видно, какова бытие во городе.

Лица у прохожих были такие а дерзкие, во вкусе у константинопольской черни. На важного грека да его пышную повозку киевляне глазели вне робости равным образом лишенный чего особенного любопытства. Поди, только-только что – бунтуют, подумал Агафодор, а самолично себя возразил: бунтуют ото голода, а у сих ужасно сытые рожи. И оборванцев почитай безграмотный видно.

Ах, благонравный город. Очень хороший.

И возникла мысль, интересно интересная: чисто бы самому сделаться русским митрополитом…

После торговой площади начались жилые кварталы. Чем ближе для центру, тем вяще равным образом наряднее становились дома. Дворы побогаче были обнесены частоколом, что-то около ась? самого в домашних условиях безграмотный разглядишь, однако по-над заборами возвышались горбатые крыши вместе с башенками, шпилями, затейливыми флюгерами. А спустя время появились да каменные постройки ромейского стиля – кое-какие ажно не без; колоннами. Агафодору они понравились в меньшей мере деревянных теремов.

– Сейчас твоя милость узришь Святую Софию, недавний кафедральный собор, – нарядно предупредил Еразм, показывая для ракурс площади, ко которой приближалась процессия.

Золотые купола главного киевского храма представитель видел уже издали, ото подножия холма; эпоха через времени они выныривали да на просветах в среде домами. Наконец представилась способ глянуть в митрополичью храм вблизи.

Недурна, хотя до самого нашей Софии ей далеко, подумал Агафодор – впрочем, помимо удовлетворения. Если получится сделаться русским предстоятелем, ведь нашей хорэ каста София, а безвыгодный константинопольская.

Новая идея занимала епископа всё сильнее. Митрополит киевский? Почему бы да нет? Нужно сумме только что восхитить архонту – уверить его, что-то из таким главой церкви спирт офигительно поладит. А долгожитель всего лишь обрадуется: во Киеве сядет душа надежный, изо своих.

И русачка протопроэдру приёмом но стала аспидски нравиться. Город, конечно, лишен истинного величия, через силу пускает песок во штифты своим свежеобретенным богатством, же чувствуются мощь, размах, а главное – будущее. Не в таком случае который на Константинополе, кто всё хлеще напоминает роскошный, только обветшавший некрополь.

Захваченный соблазнительной идеей, благой дар безграмотный за единый вздох заметил, зачем шествие понемножку удаляется ото центра. Дома ещё стали невыгодный каменными, а деревянными, ограды сделались ниже, позднее далеко не исчезли.

Наконец, удивленно уставившись бери глинобитные лачуги, по половины утопленные на земле, усол спросил:

– Куда наша сестра едем? Где палаты архонта? На противоположном конце города?

– Нет, господин, горожанин палаццо остался во стороне. Мы следуем для воротам Святого Михаила, откудова отлично улица получай Вышгород. Это бург на пятнадцати милях для северу. Великий князенька живет во Вышгороде, а на Киеве случается наездами.

«Почему а наша сестра неграмотный отправились во резиденцию сразу?» – хотел узнать Агафодор, же малограмотный стал. И эдак ясно. Русы хотели изготовить оценка нате византийского посла, явив ему шик-модерн стольного града. И им сие удалось…

– Потому тебя получи и распишись пристани встретил провожатый, а безвыгодный непосредственно знаменитый король либо его компетентный представитель, – прибавил хорепископос. Глупцу следовало бы сделать предупреждение в отношении в такой степени важной движимость вместе с самого начала – протопроэдр никак не стал бы прятать драгуманосу неудовольствия.

А впрочем, пердупердить об этом долженствует был переводчик, тогда но подумал Агафодор – да усмехнулся. Тонкости дипломатической зрелище спирт знал во доскональности. Хотят отстукать посла с равновесия: заградить засомневаться на своей значимости, с целью никак не заносился, а ужак по прошествии получить целомудренность сообразно чести. Молодцы, ловко.

– Так ко ми выедет самопроизвольно огромный архонт? – спросил он, ободрившись.

– Не ми так знать, – ответствовал скучноумный местоблюститель.

Проку с него было немного, равно благой дар замолчал, решив, почто нежели расходовать момент бери разговоры, скорее сготовиться ко встрече, ото которой, возможно, хорэ быть во власти весь жизнь. Очаровать да заколдовать государя русов рядом первом а свидании – чисто зачем главное. Этим искусством заматерелый царедворец, профессор человеческих душ, владел во совершенстве.

Часа помощью три неспешной езды сообразно гладкой дороге, по-под широкой, живописной реки, хорепископос нарушил затянувшееся молчание.

– Вон Вышгород, господин, – показал столпник бери темневший вдалеке холм.

Смотреть нужно было напротив солнца, да благой дар разглядел всего лишь скученно скученные крыши, верхушки башен, золотые полушария церковных куполов.

«Это разумно – пристроить резиденцию неподалеку с столицы, а всё но неграмотный рядом, – подумал он. – Базилевсу следовало бы изготовить ведь но самое, равно мятежи муниципальный черни в такой мере далеко не сотрясали бы престол. Охлос ленив равно аллегро остывает. Пока орда доберется до самого загородного дворца, возлюбленная очень поредеет, а король успеет в духе долженствует укрепиться. Не напрасно Ярославоса прозвали мудрым».

– Смотри, преосвященный, чисто равным образом встречающие, – тронул его вслед за ветвь Еразм.

Встрепенувшись, усол перевел взор ниже.

У подножия холма был разбит узорчатый шатер, недалеко которого толпились народ да были привязаны лошади. Там происходило движение.

Вот неизвестно кто на длинном алом плаще первым сел во седло. За ним длинной один за другим выстроились прочие всадники.

Процессия медленно, горделиво тронулась встречь посольскому кортежу.

К повозке подъехал переводчик, громогласно объявил:

– В отличие почтения для великому августу тебя встречает пресветлый князь!

благой дар приосанился, расправил плиссировка парадного облачения, поправил сверху титьки фигура равным образом золотую цепь.

– Спустите меня! – приказал он.

По протоколу государя полагалось приветствовать, на ногах нате земле.

Слуги приняли епископа лещадь руки, помогли сойти сверху рысью разложенный ковер.

– Князь сидит во седле, на правах молодой, – сказал благой дар драгуманосу, глядючи возьми приближающуюся процессию.

Благомудр засмеялся, беда чем-то довольный.

– Он равным образом принимать молодой. «Пресветлым князем» называют Святослава Ярославича, государева сына.

Хоть протопроэдр жуть хоть куда умел приводить своим лицом, так тогда после бровями да ртом отнюдь не уследил: брови поползли кверху, губы – книзу. Из-за принца он, посланец кесаря, спешиваться бы неграмотный стал! Какой поломка в целях добродетели империи!

Переводчик в простоте сердца осведомился:

– Не думал а ты, господин, аюшки? лично грандиозный нойон во близкие семьдесят планирование выедет тебя встречать?

Лезть назад во извозчик было глупо. благой дар поступил иначе – ес вид, зачем сошел для землю, в надежде помолиться. Пусть инфант подождет, доколе небесный куверта взывает ко Тому, Кто выше земных владык.

Преклонил колени бери ковре, три раза поклонился большим поклоном, принялся речитативом выражать благодарность Всевышнего вслед за благополучное финиш долгого путешествия. Сам поглядывал искоса – аюшки? «пресветлый князь».

Принц, подъехав, не без; побудь на месте подождал на седле. Потом спрыгнул, подошел ко переводчику. Тот, поклонившись рукой по земли, зашептал-заворковал. Докладывал.

Сын великого архонта был высок равным образом статен, не без; подкрученными светлыми усами и, как бы до этого времени русы, безо бороды. На голове, невзирая бери теплешенький день, малиновая шапочка со собольей опушкой. Из-под скарлатного плаща виднелась лазоревая шелковая рубаха, а краги были зеленые, арабской кожи. Такой спесивец равно на Константинополе считался бы щеголем.

Поскольку благой дар по всем статьям видом показывал, аюшки? радикальным образом поглощен беседой вместе с Богом, пришлось равным образом хорепископосу пригнуть колена.

Одним дыханием посолка спросил:

– Что знаешь насчет принца?

– Христианское наименование Никола. Лет ему двадцать три. Женат держи немецкой принцессе. У Ярослава симпатия за старшинству третий.

– Третий?! – Посол скрипнул зубами. Это хоть безграмотный настольник престола?! Какое неуважение! Ну, твоя милость у меня подождешь, пресветлый князь.

– Да. Старший княжич Владимир – сатрап во Новгороде. Второй, Изяслав, – на Турове. Святославка но равно другие сыновья состоят около отце. Своих областей во регулирование они все еще малограмотный получили.

Выходило, зачем изо живущих на Вышгороде принцев данный за всем тем старший. Значит, дуться никак не в что.

Протоэдр был наделен полезным на придворного талантом – умел барабанить равным образом хлопать ушами одновременно, а слухом обладал наиострейшим.

Голос у князя был громче, нежели у переводчика, и, когда-никогда Никола-Святослав говорил, благой дар улавливал каждое слово.

– Прислали сколько с Цареграда? – спросил молодожен человек.

Благомудр самую малость прошелестел.

– Дай.

Взял у драгуманоса мелкотравчатый харатейный свиток, развернул, стал читать.

Русский метла засол понимал хорошо, в силу того что ась? во свое времена служил быть орхидском архиепископе, предстоятеле болгарской церкви. Два славянских наречия были ужас похожи.

Что после рукопись изо Царьграда? Не если отчёт с секретного агента. Депешу передал драгуманосу неизвестный с посольской свиты. Удивляться нечему, таково устроен мир: однако товарищ вслед другом шпионят. Но славно бы вызнать, кто именно с слуг либо секретарей подкуплен. И главное – ась? там, во письме?

Решив потомить третьего сына ожиданием, патрик во всё горло затянул самый долгосрочный изо псалмов: «Блаженны непорочные во пути».

Но государь удивил грека.

Раздались легкие, однако уверенные шаги, равно идеал Никола опустился получай колени стоймя на пороге священнослужителями. Верным, звонким голосом пропел, перескочив на самый развязка псалма: «Заблудился, во вкусе овча потерянная: взыщи рабица Твоего, потому пишущий эти строки заповедей Твоих невыгодный забыл».

После в чем дело? объявил:

– Аминь!

Лицо у Николы было пригожее: украшение лица прямой, брови личиной пара лука, а шары дерзкие, веселые. Пахло с принца духами да мальвазеей – требуется быть, вдосыть наугощался, дожидаясь византийского посла.

– Приветствую тебя, дворянский благой дар ото имени великого князи равным образом через своего собственного, – гладко равным образом подобно как заговорил государь по-гречески. – Отец поручил ми курировать равным образом забавлять твое преосвященство, с целью местопребывание на Вышгороде было тебе приятным. Как услаждают черноризцев, автор безграмотный ведаю, так приложу до сей времени старания. Хочу случаться твоим другом.

– То короче для того меня великая честь, – учтиво ответил посол, затаив дыхание смотря получи бойкого молодого человека.

– Тогда ну встанем. Что ж коленки мозолить?

Никола поднялся лично да помог встать во весь рост гостю.

«Ишь тёртый какой, – думал Агафодор. – А чай двадцать три возраст всего… Впрочем, принцы обретают период рано».

Он поуже определил, что-то из сим весельчаком долженствует храниться легко равно без участия чванства. Если на самом деле удастся со ним недалече сойтись, дружество может предстать весть равным образом беда полезной.

– Прекрасный принц, – сказал посолка от добродушной улыбкой, – ваш покорный слуга взять хоть равным образом монах, а радостей жизни безвыгодный чуждаюсь. Ныне безвыгодный пост, эдак что такое? буду радешенек равно вину, равно яствам, равным образом дозволенным увеселениям.

– Для меня что-то увеселительно, так да дозволено. – Князь засмеялся, сверкнув белыми зубами. – Потешу по-нашему, по-вышгородски. А твоя милость контия самоуправно решай, какие развлечения тебе дозволительны, а какие нет.

Славуня

Молодой дворянин провел минувшую Никта весело – как, впрочем, проводил всегда ночи своей веселой жизни. Ёшка-хазарин, что такое? привозит с Итиля мягкие, наравне перчатки, арабские сапоги, пряные ароматы, вяленые дыни, серебряного шитья наряды да многое иное, ото а сладостней живется, потешил своего постоянного покупателя – подарил персидскую девку особенной выучки. Ох хороша, ох затейна! Собою кругла, крик колокольчиком, шеврет благоухает, перси – двум шелома золоченых, равно на постельном деле искусница.

Что ж себя невыгодный потешить? С вечера Святослав, во вкусе положено, для законной супруге во спальню наведался, особый мужеский равно княжой недоимка прямиком исполнил, постарался в угоду произведения потомства. А всю воробьиная ночь со скучной дурой протягивать незачем. Свою жену, немкиню Цецилию, возлюбленный с высоты своего положения звал Цыцкой. Полгода уж на Киеве, а ни единому слову по-российски безвыгодный выучилась, всё «ме» так точно «ме», овечка саксонская. Зато она – братанна германского императора Генриха, какой-никакой собственной добром назначает да низлагает римских папстов. Государь благодаря этому равным образом поручил своему третьему сыну утвердить греческого посла – тот, когда-когда узнает, получи колтун женат Святослав, прозрачный поймет.

Подоплека дела, вслед которым прибыл изо Царьграда настоящий Агафодор, была важнецки известна, а личный человечек, наблюдающий после кесаревым двором, до этих пор равно письмецо прислал. Пока ромейский митрополит молился, нерасторжимость выказывал, Славик в таком случае записка прочитал, усмехнулся.

Ах батюшка, мудрая голова! Даже для заманку со царевной угадал – который обязательно захочет негус Костюха посулить свежему вдовцу на жены свою дочь, понеже никаких других богатств у владетеля разоренной державы нет. Во всяком трудном случае греки сверяются со старыми хрониками, а с годами у них написано, что-то из-за руку византийской царевны «киевские архонты» готовы на худой конец душу продать.

«Стар пишущий эти строки с начала жениться, – сказал Ярослав. – Да равно счета Константину чести будет. Отец муж тощее равным образом беднее меня был, на деревянном тереме жил, а царевну взял багрянородную, во кесарском дворце рожденную. Не полагается по штату мне, господину всей русской земли, овладевать во жены девку низкородную, прихотью судьбы вознесенную вообще со своим прощелыгой-родителем. А коль цареградцы завтрашний день вновь забунтуют равным образом Константину этому, наравне прежнему царю Михаилу, зеницы выколют? Кто возлюбленная тем временем будет, сия Марья-царевна? Нет уж. Не близнецы возлюбленная мне. За Всеволода пусть себя на здоровье идет. Ему двадцать лет, минута женить».

Славуся позволил себя усомниться – родимый разрешал княжичам из ним спорить, поощрял во них остромыслие:

«Чтоб базилевс отдал царевну ради четвертого сына? Не согласятся сверху сие греки».

«Для того равным образом приставляю тебя для послу. Потоми его, сбей спесь, поводи возьми узде до кругу, а после, рано или поздно взмылится, оседлай. Ты умеешь. Ко ми его допустишь, в некоторых случаях дозреет».

Задание Святославу было до сердцу. И античный рюха князю равным образом понравился. Глаз у царьградского гостя острый, диалог увлекательный.

К замку они ехали борт по части бок – Яся получай коне, близко из возком – равным образом вели беседу.

Для основания нойон из видимой почтительностью, же морально веселясь, сказал ради новопреставленную императрицу Зою, известную получи поголовно христианский мироздание своими непотребствами:

– Какое злосчастье чтобы вашего государя зевнуть так мудрой равным образом благочестивой соправительницы.

Ждал различить во отзыв что-нибудь постное равным образом велеречивое, только преосвященный благой дар удивил.

– Про благочестивость покойницы пишущий эти строки поведаю твоему великому отцу бери аудиенции, а если ты да я от тобой, идеал Никола, друзья, в таком случае дозволь басить попросту, по-дружески. – И игриво улыбнулся. – Я знал императрицу бесчисленно лет. О, такие женская пятьдесят процентов человечества рождаются бери земля нечасто! Без нее долгоденствие во Константинополе сделалась скучна. Хочешь, автор расскажу тебе, кой была Зоша Багрянородная?

И рассказал.

– Всю житьё ею владели двум сильных страсти, двум мечты – одна, казалось бы, невозможная, другая, казалось бы, быстро осуществимая. Зоюшка желала, во-первых, взяться всегда красивой, ни в жизнь невыгодный стареть. А во-вторых, стоить матерью. Неисповедимый Промысел Божий удовлетворил грёзу касательно небывалом да отверг чаяние, которое осуществляют произвольный день-деньской тысячи женщин. До конца своих дней Зойка оставалась юный равным образом ослепительно прекрасной. Злые языки утверждали, в чем дело? сие красота свершилось невыгодный волшебным образом, а благодаоберегая белизну кожи, равным образом поддерживала на своих покоях особенную теплую влажность, рядом которой невыгодный образуется морщин. Но всего ничего ли нате свете принцесс сиречь патрицианок, которые прилагают малограмотный не в ёбаный мере активность чтобы сохранения красы? Кому с них посчастливилось во семьдесят полет выглядеть, как бы во тридцать? А императрица, в некоторых случаях мы видел ее во финальный раз, была беспричинно но лучезарна, вроде на власть ее отца Константина Восьмого, нет-нет да и автор в основной раз попал ко двору. Зая впрямь сумела обмануть время, который всего ничего кому удается. Но сделать труд самое легкое да обыденное – вызвать ребенка симпатия эдак равно безвыгодный смогла.

Это неудивительно, разве учесть, зачем впервинку ее выдали замуж пятидесятилетней. Ты улыбаешься, дворянский Никола? Напрасно. Порфирородная королевна подобна редчайшей жемчужине. Многие, как твоему деду великому архонту Владимиру-Василию, мечтают возвыситься, обретя такую жену. Но Стамбул переборчив, да чуточку который с женихов прошел слух достойным такого дара. Отец Зои, император, привередничал сверх меры долго – равным образом во конце концов выбрал зятя, на котором сильнее просто-напросто нуждался: столичного префекта, самого могущественного военачальника державы. Отдал ему дочь, ес его своим наследником – равным образом почил во Боге, считая, что-нибудь исполнил близкий обязанность под империей.

Но новобрачный был пока что старее невесты. Как они ни тщились, Бог никак не дал им детей. Зая считала, в чем дело? во этом не прогневайся муж. Она завела молодого любовника, а своего благоверная велела умертвить. Вышла после фаворита, какой-никакой был тридцатью годами моложе. Но равно новейший островитянин царицыной опочивальни безграмотный оплодотворил Зоиного лона. День после денно моя персона наблюдал картину, с которой желательно перекреститься. Императрица молодела да свежела, а ее ювенальный супруг, наоборот, терял красоту, жух равным образом вместе с неестественной быстротой старился… Казалось, возлюбленная сосет с него соки да всё далеко не может ими насытиться. В конце концов богдыхан умер, насилу достигнув тридцатилетия.

Нынешний базилевс Константин, храни его Господь, стал третьим супругом прекрасной Зои. К тому времени ей сравнялось уж шестьдесят цифра года, да возлюбленная отнюдь не оставляла надежды разбудить наследника. Разочаровавшись во мужицкий силе Константина, симпатия стала видоизменять любовников, же да с них невыгодный было проку. Тогда бедная нечестивица возмечтала что касается том, дабы понести с Иисуса… Обычную женщину ради так богохульственное устремление ждали бы суровые кары, за всем тем который бы посмел признать виновным императрицу? Зоюша велела искуснейшим художникам сделать икону Сына Божьего, разукрасила ее драгоценными каменьями, умаслила благовониями равным образом лобызала образ, орошала его слезами, гладила… Думаю, в чем дело? на последнюю пору жизни производительница тронулась рассудком. По правде сказать, ее упокоение в целях империи – большое облегчение. Но, на правах твоя милость понимаешь, пресветлый принц, твоему великому родителю ваш покорный слуга сего беседовать неграмотный стану…

Тонкий баритон рассказчика был скорбен, хотя черные ставни посверкивали озорными искорками. Слава а слушал, никак не тая улыбки. «Ай истинно епископ, – думал он. – Вот бы какого на митрополиты. А в таком случае посадит родимый тоскливого схимника Иллариона – возлюбленный заморит шихтарник постами истинно молитвами».

– Не благословил, значит, Господь, старушкины бедра плодом? – засмеялся Святослав, радуясь, что такое? дозволяется проказничать не без; архиереем. – По крайней мере, почившая обрела бессчетно приятности, стараючись.

Но эллин никак не поддержал игривости. Он глядишь еще раз обратился изо балагура на пастыря. Непрост был епископ, ох непрост.

– Позволь, принц, сообщить тебе одну притчу, которая повествует об истинном да ложном плодстве, а такоже что до кажущемся да подлинном неплодии.

Искорки во глазах погасли. Вместо них засиял неторопливый драконовский пламень.

– В некое момент жил громадный властитель. Всем прещедро одарил его Господь – равным образом силой, да славой, равно богатством, а побольше итого пофартило тому государю вместе с мудрой да верной супругой. Однако безграмотный дозволяется Всевышнему прекратить ни единого с Своих рабов без участия испытания душевной крепости. Так а поступил Он равным образом из этой августейшей парой. Всё им дал, только оставил не принимая во внимание потомства. И сказала баба правителю посредством немалое время: «Если Господь неизвестно почему лишает, так только лишь чтобы того, с целью заразить лучшим. Раз блистает своим отсутствием у нас наследника природного, дайте выберем во нашей державе достойнешего с отроков, взрастим его, равно склифосовский возлюбленный нам невыгодный гаже родного сына». Государь совета послушался. Кликнули ура объединение всему государству, с тем везли закачаешься палаты самых сильных, умных, пригожих равным образом добронравных мальчиков. Выбрали наипервейшего, нарекли принцем. Стал симпатия расти – да делался всё лучше. Царственные родители, учителя, подданные глядели бери чудесного отрока, безграмотный могли нарадоваться. Но нашептал Сатана царю ядоносное внушение: никогда-де чужая убиение далеко не заменит родную, а что-нибудь своих детей нет – во томище инструмент жены, никак не мужа. «Возьми супругу новую, молодую, да хорошенького понемножку у тебя сынок природный, никак не приемный». Послушался правитель лукавого. Верную супругу ото себя отлучил, отправил во монастырь. Сам а сыграл свадьбу со девицей юной, веточка крепкой. И – невыгодный обманул Диавол – на шлепнутый отрезок времени принесла возлюбленная здорового сына. Возликовал царь, объявил празднество получи всю державу. Прежнего но наследника отправил получай дальнюю границу, идеже оный зачах через болезни…

– Поди, отравили, – заметил Святослав, слушавший историю со интересом. Даже нравоучительные притчи у грека были отнюдь не такие постные, равно как у пресвитера Иллариона.

– Очень возможно, – согласился Агафодор. – Многие искатели тщатся признать тайные желания администрация равно кой-когда злодействуют согласно своему разумению на надежде получи высочайшую благодарность… Но малограмотный что до фолиант сказ. Родной родом у государя вырос скверен. Алчен, порочен, жесток. Войдя во возраст, отца родного умертвил, непосредственно нате трон уселся, хотя исправлять оказался невыгодный способен. Начался во стране голод, а за смута, равно сгинула держава. Вот какую козню учинил злоковарный Сатана.

Князь немножко подумал. Спросил:

– Эта притча – симпатия ко чему?

– К тому, пресветлый, зачем духовное нетронутость выше телесного.

«Это некто насчет то, что такое? ромейская верховная власть да вне Зоиного потомства безграмотный сгинет, – догадался Святослав, сделав благочестивую мину, перед конституция поучению. – Ишь, ловок языком кружева плести. Тонкоумен. Ну ничего. Поглядим, который кого перекрутит. Я тебя, черноглазый, ныне в вечернее время одну каплю помучаю, соли держи подхвостицу посыплю…»

Вслух а сказал:

– Люб твоя милость мне, умный отче. Вечером во твою чистота устрою славный пир. Поглядишь, что на Вышгороде живут.

– У меня тархан ко великому архонту ото базилевса, – сколько-нибудь нахмурился посол. – Когда ваш покорнейший слуга получу аудиенцию?

Князь свесился от седла, под строжайшим секретом шепнул:

– Ты но малограмотный за грамоты приехал, верно? Я чай, хочешь от отцом в соответствии с душам поговорить? А соответственно душам сверху пиру, безусловно лещадь вино, оно кризис миновал выйдет… Я дружок тебе, ибо да насчет пирушка надумал.

Повеселел грек.

– Ах, приблизительно ввечеру равно император пожалует? Это ремесло иное!

– Пожалует ли, недостает ли, со всей верностью проговорить никак не могу, – пожал плечами Святослав. – На всё его государева воля. Однако ж одиночно бывает, чтоб ваш покорнейший слуга устроил безмерный пир, а священник малограмотный пришел. Он радость любит, а веселее моих пиров нет. – И подмигнул. – Потолкуете без участия церемоний, всё обговорите. А парадная прием обождет.

Посол беспричинно равно просиял, ажно растроганную слезу смахнул.

– Тебя, инфант Никола, ми Господь послал!

Великий пирушка во различие ото мешок большого, что был способным существовать устроен во любом с десяти дворов да подворий огромной резиденции, во всякое время проходил во главной горнице главного терема, идеже могли присесть ради столами неграмотный всего лишь бояре, только равно старшая дружина, а посередине единаче оставалось полоса в целях «игрищ» равным образом «позорищ», ведь вкушать представлений.

Хоть Славуня Ярославич равно есть вид, так сказать придумал начать празднество на чистота константинопольского гостя просто-напросто у самых стен Вышгорода, держи самом деле приготовления ко хлопотному действу длилась еще четвертый день – вместе с тех пор, как бы вместе с днепровских порогов прискакал посыльный, доложивший касательно появлении посольского корабля.

Высокое крылечко покрыли зеленым сукном, по части которому весь воскресенье вверх-вниз топала стоха воинов, чтоб полотно неграмотный выглядела сверх меры новой, прибитой особо про грека. В сенях закопченные стены закрыли красным шелком, которого понадобилось по тысячи локтей. Пиршественную залу всю обили парчой. Такого расточительства невыгодный могли бы себя сделать возможным ни ориентальный император, ни западный. В Вышгород золототканые ковер доставили изо киевского дворца; тама равным образом увезут, при случае представитель отбудет восвояси.

Полы хоть где очистили через мусора, помыли, нате видных местах покрыли коврами, а идеже далеко не хватило – натерли воском вплоть до яркого блеска. Ходить сообразно этой скользкости следовало умеючи, отчего медведей-дружинников провели во горницу заранее, равным образом другие не без; превеликим грохотом падали. Но нет-нет да и пресветлый князишка ввел ромейского гостя, совершенно поуже сидели вслед за столами равно делали вид, что-нибудь исстари пируют.

По обе стороны через пустого Ярославова кресла разместились «старые» бояре – думцы. Дальше – бояре «молодшие». Потом «мужи» – военачальники равным образом самые именитые дружинники: почто ни воин – всамделишный богатырь. Всего приглашенных было прежде двух сотен, а слуг – коморников, свечегасов, подавальщиков, виночерпиев – взяв два раза больше.

Под невысокими расписными сводами висели медные люстры-хоросы, во каждой до четверик дюжины толстых свечей. Столовое серебро – тяжелое, массивное, немецкой работы – переливалось отраженными огоньками.

– Садись, отче, у нас попросту, – показал король сверху почетное помещение неподалёку великокняжеского резного седалища. – Встают, всего лишь нет-нет да и родимый пожалует, а где-то всяк угощается, свободные речи ведет. Не в таком случае что такое? у вас, сверху кесаревых пирах.

Грек пострелял глазами туда-сюда: по мнению лицам, соответственно стенам, в соответствии с пустой, устланной коврами площадке во центре горницы, сообразно столам.

Угощения было немного: хлебы, корчаги вместе с солью несомненно кувшины со пивом. Это нарочно – с намерением дружинники прежде времени безвыгодный намусорили, малограмотный попортили красоту. Пока целое сидели чинно, щипали с караваев куски, обмакивали во солонки. Делали вид, сколько малограмотный очень-то равным образом глазеют получи и распишись византийского посла.

– Да, сие скудно способный держи пиры у базилевса, – либерально молвил Агафодор. – У нас сидят всего только патриции равным образом вельможи, регулы уймись стоят на нижней части залы. Много вина, разных кушаний. Ваша северная скупость ми сообразно сердцу, принц.

Тут Славуся подмигнул дворецкому, как истукан стоявшему у дальней двери. На безволосом желтом лице распорядителя символически приподнялась изнаночная бровь – черная, густая. Полные руки, сложенные держи груди, остались не принимая во внимание движения, сочные цедилка невыгодный дрогнули.

В оный но пора узорчатые двери распахнулись, равно подавалы, совершенно на одинаковых малиновых рубахах, стали вписывать первую смену блюд: лебедей, гусей да тетерок, которые были ощипаны, запечены, а задним числом вновь утыканы перьями, в такой мере который смотрелись, якобы живые. По горнице распространился признак имбиря равно шафрана – пряностей, доставляемых с с нежели слова не сказать против мудрено далеких стран.

Дворецкий опустил левую бровь, поднял правую.

Виночерпии понесли хмельное: получи честной стол – сладкие провинность равно двадцатилетние меды, дружинникам – меды не задавайся согласен пиво-олуй, только кувшины были верно такие же, серебряные. Посол осторожный пригубил изо чаши, почмокал губами, облизнулся.

– Прекрасное кипрское, – сказал он. – Сколько а его выпьют сии здоровяки?

слава нерадиво пожал плечами. Драгоценного кипрского вина, покупаемого ради золото, на великокняжеских погребах осталось общей сложности три бочонка, же послу насчёт книжка нюхать было незачем. Пусть думает, что такое? этим нектаром на этом месте поят всех, до самого последнего гостя.

– Не налегай сверху птицу, преосвященный, – приветливо посоветовал князь. – Не хорошенького понемножку желудка получай главные блюда. Будет рыба, который твоя милость невыгодный видывал на Царьграде. Потом мясо со свининой. Телят равно поросят интересах государева стола у нас холят больше, нежели великокняжьих сыновей. – Он засмеялся. – После подадут оленей равным образом вепрей, своими руками добытых отцом. Не отправить в рот хорошенького понемножку нельзя – обида. А для игрищам подадут пирожное вместе с наливками.

– Что вслед игрища? – спросил грек. – Музыка?

– Нет, повеселее. Но если желаешь музыки…

Князь поднял палец палец, переимчивый управляющий потер одну пухлую длань что касается другую – с сеней, сейчас в пошевеливайтесь ударяя во бубны, дудя во свирели равным образом сопели, засеменили игруны-музыканты. Песенники затянули старинную песню относительно вещего князя Олега, приколотившего личный прикрытие держи гульфик Цареграда.

По лицу епископа скользнула тень. Святославка мысленно улыбнулся, подумал: «Прикидывается, ась? малограмотный знает по-нашему. Значит, верой и правдой на грамоте написано».

Опытный слуга увидел, что такое? почетному гостю псалом безграмотный нравится. Слегка качнул головой – равно песенники умолкли. Теперь играли всего только гусельники со свирельщиками, стройно да негромко, правда чуток позвякивали бубенники со колокольниками.

– Мой милёнок пляс. Старинный, варяжский. Пращуры плясали пред битвой. Эх, размять, ась? ли, кости, на срок вином никак не упился?

Будто бы нерадиво правитель поднялся равным образом вышел держи середину. На самом-то деле всё было оговорено заранее, управляющий еще нес эспадон со щитом. Самое сезон явить греку русскую удаль, а скорее Святослава вприсядку со мечом безвыгодный танцевал ни одна собака умереть и далеко не встать во всех отношениях Вышгороде.

Червленый щиток лег бери пол. Музыка, попервоначалу медленная, заиграла быстрее, уже быстрее, еще. Ударили литавры.

С кажущейся легкостью, видать бы через силу двигая запястьем, князенька рассекал дух длинным клинком. Обнаженный экскалибур выписывал замысловатые узоры. Ноги во зеленом сафьяне сноровисто переступали близ самой кромки щита, перепрыгивали вследствие него – равно ни разу безграмотный коснулись.

Дружинники стали колотить по мнению столу чашами равно черенками ножей на дисциплина пляске. Славуся знал, аюшки? хорош, который им любуются – равным образом смотрел всего только вверх, сверху искрящийся булат. Он был в состоянии дрыгать ногами приблизительно долго. Дыхание ото пляски делалось глубоким, выравнивалось да сильнее малограмотный сбивалось. В томишко да заключался ум древнего боевого упражнения.

благой дар же, некоторое сезон понаблюдав следовать пляшущим князем, озабоченно покосился получи нескладица шезлонг умереть и малограмотный встать главе стола равно перевел лицезрение для распорядителя пира. Тот, казалось, смотрел лишь только сверху Святослава, тем не менее но вскоре повернулся ко послу. На желтом лице появилось учтиво-вопросительное выражение – равным образом стоило епископу чуточку кивнуть, вроде управляющий тронулся вместе с места.

Плавно приблизился, поклонился, спросил по-гречески:

– Что угодно твоему преосвященству?

– Я этак да думал, в чем дело? твоя милость ромей, – ласково улыбнулся епископ. – Уверен также, который твоя милость служил на знатном столичном доме. Может быть, хоть подле дворе. Чувствуется подкованность наивысшего разряда.

– Ты угадал, господин. – Дворецкий поглядывал так возьми собеседника, ведь получи и распишись увлеченного танцем князя. – Я познал тайны ремесла во Большом кесаревом дворце, идеже достиг должности младшего помощника главы ведомства приемов. Выше ми было невыгодный умножиться ради низменности мой происхождения. Поэтому, в некоторых случаях меня позвали во Кивы получай площадь главного дворецкого равно посулили мзда четырежды раньше прежнего, аз многогрешный согласился.

– Ты поступил разумно. К тому а ромей завсегда останется ромеем, идеже бы возлюбленный ни жил. Как твое имя?

– Здесь меня называют Кут, «черный кот». Это по причине цвета волос, редкого у русов. Крестильное мое псевдоним Деметрос, да моя особа вслед него невыгодный держусь. Оно так-таки означает «Посвященный Деметре», богине плодородия, а я, на правах твоя милость понимаешь, евнух. Иначе кто такой бы взял меня в службу во высочайший дворец? Меня «обелили» на раннем детстве, автор этих строк сего аж невыгодный помню.

– Мы из тобой братья объединение судьбе, – вздохнул Агафодор. – Но тебе подвезло больше. Меня оскопили пятнадцатилетним, равным образом оный сутки предварительно этих пор время через времени ми снится. Я просыпаюсь во слезах, со криком. Приходи ко ми исповедаться бери родном языке, Деметрос. Я пробуду тогда какое-то время.

– Благодарю, твое преосвященство.

Кут поцеловал епископу руку.

– Скажи, вроде устроены такие пиры? Что короче дальше?

– Когда регулы наедятся, напьются равным образом станут шуметь, автор подам помета чтоб цирлы твоей здесь неграмотный было тому тощему человеку. – Дворецкий двинул подбородком, показывая получай дальнюю дверь. Там, в диковинку раскорячась, стоял ахти дурной засранец на разноцветной островерхой шапке. – Это Костей, старший надо игрецами. Он выпустит своих шутов, шутих, уродов, равно они устроят представление.

– А огромный архонт? Разве спирт никак не придет? – борзо спросил посол, видя, который галопад заканчивается.

Но мажордом еще спешил для своему господину – утвердить булатный меч да отхватить щит, таково зачем альтернатива остался минуя ответа.

Вернувшись, Слава безвыгодный подал виду, сколько заметил, на правах византиец шепчется от дворецким. Принял изо рук посла чашу вина, из наслаждением выпил половину, а потом, как бы предписывал ромейский этикет, вернул угощающему – ради оный осушил бокал вплоть до дна.

– Удостоит ли нас посещением огромный архонт? – спросил епископ, вытерев губы.

Князь понял: Кут ему сносно никак не сказал.

– А что же, обязательно. Уж равно весточку прислал. Ты угощайся, отче. Эту белую рыбу ловят во дальних северных реках равным образом привозят семо живую во огромных корытах. Но раньше выпьем. Теперь моя каскад выставить тебя вином…

Однако гигантский правитель Слава малограмотный появился равным образом дни спустя, когда-когда подали третье блюдо равным образом началось представление.

Сначала гостей потешил худотелый старшинка шутов. Он ходил за зале, равным образом его длинные сматываем удочки сгибались на коленях в таком случае вперед, ведь назад, в таком случае вбок. От сего весь нелепая пример Костея вихлялась равным образом дергалась, а самопроизвольно некто корчил уморительные рожи: натягивал нижнюю губу держи мочка хрящеватого носа, лизал длиннющим языком подбородок, вращал во неравные стороны выпученными глазами. Зрители смеялись, хлопали на ладоши.

Потом, лещадь всеохватывающий хохот, прошлись, взявшись вслед за руки, человек-шар (низенький равным образом сомнительно толстый) от человеком-оглоблей (этот был единаче тощее Костея да нате двум головы выше).

Дальше гурьбой выкатились карлики, горбуны, бородатая баба, семипалый мальчуган, подстилка из длинным, свернутым в сторону носом – куча самых разных уродов равным образом уродцев, равно всяк начал фиглярить возьми частный лад.

Слава горделиво покосился получи и распишись посла: чтоб духу твоего здесь никак не было на правах у нас – богато.

Хороший выродок, в кого смеху будет! поглядеть, стоил весть дорого. Таких выискивали по части дальним краям особые торговцы, привозили ко щедрым государям, требовали высокую плату. Чем чище потешных калек, тем пышнее двор. В Вышгороде получай Убогом заезжий двор проживало предварительно тридцати уродов обоего пола.

Более лишь зрителей распотешила одна горбунья. Ростом симпатия была итого со один не без; половиной аршина, а горбов имела два: единовластно сзади, прочий спереди. Однако шустрая, ловкая. То мячом сообразно полу прокатится, так товарку подина задница лягнет, ведь неожиданно затеет карлику волосья трепать. Он орет, деньги изо глаз, а карга ему единаче да сообразно носу кулаком – красная похлебка брызгами во стороны.

За разворотливость ушлой бабе кидали со столов куски медовых ковриг, маковых пирогов, заморского сахара. Она подпрыгивала, по-собачьему ухватывала остатки зубами получи и распишись лету, пихала следовать пазуху – лже- на спина прятала.

– Отвратительная тварь, – смеясь, сказал Агафодор. – Ну равно морда! Такую безобразную позволяется бы равно вне горба показывать. Так зачем государь? Время для ночи…

Мельком поглядев получи Кута, нахарар наклонил голову.

Дворецкий нечаянно рявкнул зычным голосом – качнулись свечные огни:

– Государь гигантский нахарар Славуся Владимирович!

Загрохотали скамьи. Все поднялись.

Прикусив губу, с целью никак не расползлась на улыбке, Яся втихомолочку наблюдал вслед за Агафодором. Тот приосанился, расправил рясу, бегом потер посольскую цепь, с тем резче сияла. Лицу придал вид величия да почтительности – непростое сочетание.

Чеканно ступая, во горницу вошел гигант, неся пизда внешне безлиственный меч. Это был отрок-меченоша. Неспешно обогнул долгий стол, поклонился пустому креслу, уложил акинак наперекор подлокотников. Еще разок нагнулся на торжественном поклоне. Повернулся равно беспричинно а с расстановкой вышел.

Все паки сели равно на правах ни на нежели безвыгодный в прошлом продолжили трапезу. Шуты равным образом шутихи, притихшие изумительный промежуток времени церемонии вноса меча, в который раз принялись дурачиться.

Стоять остался одинокий Агафодор.

– А… а идеже архонт?

С серьезным видом Славуня развел руками.

– Видишь – катана прислал взамен себя. Это великая тебе почет вроде кесареву посланнику. Где меч-кладенец великого князя – сие всё-таки так же в качестве кого разве бы симпатия самовольно пожаловал.

И тута всегда а невыгодный удержался, обидный бессчётно было выпито вина – прыснул. Очень уже забавно захлопал эллин глазами.

А Славуся вошел во кураж, ему желательно вновь поиграться вместе с византийцем. Велел тем отнюдь не менее зачинатель сшибить из посла спесь.

– Устал я, отче, сверху твоем языке говорить, – одновременно перешел нойон возьми русский. – Ты а по-нашему понимаешь, отнюдь не таись. Знаем, ась? твоя милость медленно служил во Болгарии у тамошнего архиепископа.

Агафодор, вновь никак не оправившийся через предыдущего потрясения, вновь замигал.

– А если так, ответь ми нате екклезиастический вопрос… – Свята принял вдумчивый вид. – Объясни, в качестве кого сие по-церковному, по-патриаршьи выходит, что такое? у Болгарии, которая чуть одна с византийских провинций, глотать льгота разбирать себя предстоятеля, а нам, Руси, которая никому малограмотный подвластна, вам того позволить безграмотный желаете? Мы всё-таки ж далеко не болгары. Нас ваш брат далеко не завоевали равным образом безграмотный завоюете.

Не наготове ко такому разговору, еллин почернел. А подвыпившего князя обдавало дальше.

– Думал моя персона относительно притчу, которую твоя милость ми на днях рассказал. О плодности равным образом неплодии. И знаешь, почто мы тебе скажу? Такие сказки сочиняют всего лишь те, кто такой немощен равно слаб. Чем до настоящий поры вам, ромеям, остается выставлять в смешном виде выключая духовного оплодотворения, раз в год по обещанию сверху обыкновенное, чисто этакое, – Славуся есть отборный жест, – ваш брат паче негодны за дряхлости. Ты, преосвященный, посмеивался надо тщаниями престарелой Зои сделать потомство. Но никак не такова ли равно весь ваша держава? Истинная сила, отче, во живородительности. У вам ее нет, а у нас есть. Мы кого хотим – берем, никак не спрашиваем. Поворачиваем, на правах нам охота, равным образом оплодотворяем. Потому почто ныне наше время, наша молодость, наша власть.

Князю нравилось, как бы спирт говорит – дерзко, веско, мощно. Нравилось, что ежится ото сих слов посол. святой был во пирушка поре опьянения, от случая к случаю личность делается удалым равно беззаботным, много в области колено.

– Гляди сам. Разве кушать сыновья у нынешнего базилевса? Одни лишь только дочери. А у мои отца нас шестеро. У брата Владимира сейчас поглощать наследник, у брата Изяслава – двое. Я полгода по образу женился, короче дитя равно у меня. В этом суть. – Он опять-таки нашел похабное перемещение рукой – премило было соромничать около духовной особе. – Прочее же – чад да химеры. Кто может мир, как бы бабу, подо себя насесть да семенем своим удобрить, оный равным образом царь. А кто такой слаб, тот – пффф. – Князь издал губами отвратительный звук.

Ждал, ась? эллин выйдет изо себя, раскипятится, замашет руками, возвысит принадлежащий утонченный голос – потеряет ряшка на пороге боярами равно дружиной. Епископ на худой конец раздражительно посверкивал глазами да длинная пшеничная водка бороденка скосилась для сторону, но выдержки неграмотный терял. Ответил увещевательно, добродушно:

– Так-то оно так, идеал Никола. Силаня молодости хороша, кто такой спорит. Однако недальновиден зодчий, который возводит сооружение получи и распишись одном только что этом непрочном фундаменте. Молодость бегло проходит – ась? у человека, ась? у державы. И который отнюдь не сумел с силы чресел повыситься ко силе воли равным образом духа, оный вмале усохнет. Тому же, кто такой ведется никак не в безнравственный пыл, а получай дианойя да дух, предначертано долгое процветание.

«Знать, бедно автор этих строк тебя разозлил, – подумал князь. – Надо подбавить».

– Тебе насчет смелость виднее, преосвященный, – ухмыльнулся он. – Ибо силы чресляной у тебя, скопца, присутствовать безграмотный может. Борода-то фактура скособочилась, поломать бы.

Глаза Агафодора раздраженно сузились, обожгли собеседника.

– Вот он, пламень греческий, – засмеялся Святослав. – Сейчас пламенем заполыхаю.

Но бискуп неожиданно присоединился ко смеху – звонко, заливисто.

– Любуюсь мы тобой, пресветлый княже, – сказал он, да огоньки загорелись ярче. – Молод ты, пригож, силен. А исключительно скользко мне, таково ли контия велика твоя мужская сила? Верно ль, который твоя милость можешь кого угодно, любую женщину, налечь безусловно оплодотворить?

– Могу, могу, малограмотный сомневайся, – ответил Святослав, отнюдь не понимая, ко чему клонит грек.

– Так-таки любую? Прости, отнюдь не поверю.

Князю стало быть весело:

– Об залог желаешь биться?

– Что ж, так например азартное состязательство да грех, же далеко не в такой мере медянка тяжкий… – Посол поднял руку. На пальце сверкал маркиза не без; большим лалом. – Можно да об заклад. По-дружески, в духе условились. Если твоя милость бабу, получи какую укажу, ухватить сумеешь, невыгодный оплошаешь – бугель твое будет. А устрашишься, откажешься – тут-то исполнишь любую мою просьбу, об нежели бы пишущий эти строки ни попросил. Поклянешься на томишко Именем Божиим да своей княжеской честью.

– Как это – «любую просьбу»? – удивился князь. – Мало ль, что до нежели твоя милость попросишь?

– Чего тебе страшиться, такому лихому жеребцу? Неужто испугался? А в духе хвастал!

благой дар был доволен – думал, что-то поймал. Не тут-то было.

– Давай свою бабу. – Славуся оскалился. – Любую. Хоть ведьму лесную, примерно русалу болотную. Был бы дамский снаряд. Когда договариваться будем?

– Да торчмя сейчас. Вон она, моя лошадка, получи и распишись какую маркиза ставлю. – благой дар показал держи жуткую горбунью – та стояла держи четвереньках, грызла баранью кость, изображала собаку. – Одолеешь сию гидру?

Поглядел нойон в уродку, всего лишь плечом дернул. Кольцо из лалом – пустяк, получи что-то оно? А во проявить скопцу ромейскому, аюшки? такое сегодняшнее мужество – сие склифосовский ладно. Горбунья, приближенно горбунья. Даже интересно.

Он поманил дворецкого.

– Как иди для черту ту, горбатую, звать?

Кут подумал, ответил безвыгодный сразу:

– Кажется, Кикиморой.

– Отведи-ка ее на шубную. Ждите там…

святой повернулся для послу, налил на чашу единаче вина.

– Пойдем, преосвященный. Покажу тебе шубную камору, идеже у нас от зимы соболя-куницы хранятся.

А артельно узришь, какова она – водка сила.

И подмигнул.

Живка

Ночью, яко разбойник в нощи семеня помощью холодные комната на ни туды и ни сюды чулан, Живка ещё раз его видела. Егория Угрина.

Как во прежние разы, подлеток просочился вследствие стену равным образом замер. Перед собой обеими руками держал голову. Была симпатия страшна, да во ведь а промежуток времени прекрасна. Цвет лица беломатов, зеницы печально сомкнуты, красный жевало приоткрыт.

Живка таково напугалась, ась? обмочилась подо своей длинной рубашкой. Но позвать невыгодный крикнула. Не было у нее привычки кричать, даже если в некоторых случаях было жуть зверски либо ужас больно. Жизнь приучила издревле бытовать тихой. Когда тебя никак не слышно равным образом безвыгодный видно, целее будешь. Иногда мечталось по отношению шапке-невидимке. Чтобы самой быть, только чтоб ни одна собака безграмотный знал, в чем дело? твоя милость есть.

Чего возлюбленная приблизительно мертвого угрина боялась, симпатия да самоё никак не знала. Никогда симпатия ей злого далеко не делал, неграмотный в таком случае что такое? живые люди. Покажется, согласен вследствие короткое сезон растает. Молча.

К тому ж известно: безграмотный после ней возлюбленный сюда, получи и распишись Убогое подворье, является. Это без дальних разговоров оно убогое, к самых распоследних челядинцев великокняжеского обихода, потешных калек-игрецов, а во прошлые времена, возле Владимире Красно Солнышко, тогда был достопамятный чертог да держали на нем со почетом, хотя около крепкой стражей мятежного княжича Святополка Владимировича. Давно сие было, полет тридцатник или, может, мешок назад, же старые старушки помнят. Рассказывают, зачем молодка правитель ласков был, речами тих, ступал в соответствии с горницам мягко, как кот. Умел всякому человеку во душу влезть. И окрутил своих тюремщиков, вышгородских бояр, склонил посулами равно умильными словами сверху свою сторону.

Когда нойон Вадя преставился, здешние бояре объявили Святополка великим князем, а его меньших братьев, Бориса да Глеба, злодейским образом умертвили. Егорий этот, мужчина угорской крови, близ Борисе служил равным образом до самого последнего издыхания вслед своего господина бился. За сие враги его мечами-копьями пронзили, а голову от плеч срезали сейчас мертвому, с тем сбросить не без; шеи златую гривну.

Вот на хрен он, угрин, семо ходит. Ищет Святополка, желает спросить: где, мол, братуха твой, а выше- господин? И несообразительный бедному, аюшки? окаянного Святополка после этого давненько нету, сгинул на бегах, во чужих краях, неведомо где, а князишка Боряха погребен во вышгородском храме. Разве сыщешь, кого тебе надобно, если бы умный со плеч снята равным образом глаза затворены?

В сей крат Живка, уж на что равным образом во мокрой рубашке, взять хоть равно трепетно, однако однако но успела шепнуть: «В Васильевскую церковка ступай. борец за славу ныне там!». Но Егорий Угрин растаял, равно слышал ли, нет – Бог весть.

Идти на нужник ныне было незачем. Вместо сего побежала Живка во морозные сени, идеже бадейка из водой. Разбила локтем ледок, замыла рубаху. Не в таком случае заутро заметит Радуша, надо служанками старшая, достаточно бранить, после копна таскать, башкой об стену бить.

Дрожа через холода, бесшумно, вернулась во большую ложницу, идеже спали постоянно бабы, девки равным образом девчонки Убогого подворья: который постарее получай печи, прочие получи и распишись сундуках да лавках, а кое-какие в такой мере получи и распишись полу.

Вдохнув толстый с людского множества равным образом топочный топки воздух, Живка забралась получи свое место – подо лавкой, получи которой лежала Кикимора. Мокрая рубаха липла для телу, мерещился безголовый отрок, несомненно покамест карга над головой всё ворочалась, скрипела, закачаешься сне постанывала. Поди-ка, усни. А до сей времени приблизительно глотать хочется…

Живку продали княжьему тиуну позапрошлой осенью, если девчонка подросла настолько, чтоб работать. Год был несытый, впереди сулилась тощая зимка равно страшная весна, которую так ли переживешь, ведь ли нет. Маманя, прощаясь навек, сказала: «Голодовать безграмотный будешь».

Голодать Живка неграмотный голодала, хотя равно до отвала безграмотный ела. Во во всем огромном дворцовом хозяйстве, идеже за теремам, дворам, житницам, погребам, кухням, медушам, баням, прачешным, кузням, конюшням, скотням трудилась да кормилась тыща народу, ее пространство было с последних последнее: прислуживать уродам не без; Убогого подворья. Своей миски от ложкой, да тех Живке никак не полагалось. Тут кус кинут, немного погодя краюху подберет – тем равным образом перебивалась. Но, конечно, всё в одинаковой степени сытней, нежели во деревне. Еды на всяком шагу было много, если бы таращить востро да страха малограмотный иметь – только лишь тащи. Но Живке смелости невыгодный хватало. Да да мала сызнова была, девятый время всего.

Только-только стала засыпать, под закрытыми глазами начали кружить предсонные видения – Горбунья вроде вскрикнет. Что ж ей, злыдне, бесконфликтно неграмотный лежится? И всё ворочается, ворочается. Сама тяжелая, грузная, предлогом кадушка. Ишь, разожралась. Раньше скамья около ее тушей приблизительно отнюдь не провисала. Скрипит-скрипит, кряхтит-кряхтит, стонет-стонет. Десять в один из дней ради ноченька разбудит. А попробуй-ка саму ее потревожь. Свесится – да кулаком. Кулак у горбуньи каменный.

Злее Кикиморы далеко не отыскать существа возьми по всем статьям свете. Нету во ней ни плошки человечьего. Люди – они злые, рано или поздно получай ведь источник кушать иначе говоря какая выгода. Но Кикиморе ни причины, ни выгоды далеко не нужно. Она пакости без затей приблизительно творит, к удовольствия. Вот тем никак не менее создал Господь чудищу – ась? снаружи, ась? внутри.

Недавно показалось горбунье, так сказать Шика-кашераздатчик ей во миску скудно хлёбова положил. Зашипела, заругалась, а ему, бедовому, взять бы что. Не дал добавки. Кикимора губищами зашевелила, ни к черту не годится гляделки сощурила, оппортунистический выпучила, лбина морщинами собрала. А посреди лба у ней черное пятно, круглое. Бабы шепчутся – сие на нее дьявол-сатана своею черной слюной плюнул. Оттого карга да родилась изо злыдней злыдня. Плевка сего дьяволова Живка пуще лишь боялась. А Шика в постоялый двор новейший был, отнюдь не знал, сколько Кикимору страшиться надо.

Назавтра Костей, всему Убогому подворью начальник, изо своей миски дохлую мышу зачерпнул. Ну равно взъярился. Повалил Шику, согласен сапогами до ребрам, верно плеткой, так точно кочергой. А Кикимора смеется, черное метка бери лбу в такой мере равно прыгает. Она, ведьма, наворожила, невыгодный иначе.

Или гляди единаче рассказывали бабы, Живка подслушала. До Костея, печенега колченогого, которого наши когда-никогда во пленение брали, так жилы подколенные урезали, был сверху постоялый двор прочий старшой – Зосем, сановный шутейник. Не любил дьявол Кикимору, грубо ругал, ажно бил. И сколько же? Угорел на своей каморе. Отдушку во печи сажей забило, да угорел давно смерти. Вон оно как, не без; Кикиморой враждовать. Уж Костей предварительно ась? грозен, а горбунью неграмотный трогает.

Мимо нее Живка век вьюном проскакивала. Чуть замешкаешь – ударит иначе говоря ущипнет. Просто так, ни следовать что. Вчера смотри бежала Живка на сени, половая принадлежность мести, верно во узком проходе, пробегая мимо Кикиморы, задела ее боком. Не прости великодушно была нисколько – карга хозяйка пузень такое наела, личиной беспристрастный хребет себя отрастила. И главное, зацепила-то ничуть чуть-чуть. А Кикимора по образу заорет, словно бы режут ее. И кулаком объединение носу. Дальше Живка бежала, ловя ладонью кровяные капли. Не дай Всемогущий рубаху не ведь — не то напольные доски испачкать!

Горбунья из тяжким вздохом сызнова повернулась, свесилась беззубо упавшая рука. Короткие сильные сосиски в таком случае сжимались, в таком случае разжимались, лже- ворожея равным образом нет слов сне желала понять кого-то да терзать, мучить.

А пока что сверху настил из глухим стуком упало мягкое, круглое, откатилось. Живка неграмотный столько разглядела, как унюхала чутким получи жратва носом аромат сладкого. Высунулась из-под лавки – что-то около равно есть! Это были слипшиеся на кусок сласти: ломоть сотового меда, пол-пряника, орехи, осколки сахара равно до некоторой степени фиников – заморских ягод. Живка присест подобрала финиковую косточку, бесконечно сосала. Вкусно!

Вот намедни подумалось, в чем дело? во Кикиморе решительно синь порох человечьего нет. Ан есть. Она, во вкусе равно Живка, вяще лишь сверху свете десерт любит. Вечно что-нибудь грызет, сосет, лижет. Ей, шутихе, хорошо. На каждом пиру накидают со столов, денно и нощно поглощать нежели полакомиться. А Живке жидко эпизодически фартило тайком меду лизнуть, тож от полу сахарного крошева обслюнявленным пальцем подобрать. А тут – финики, пол-пряника, орехи!

Съесть – равным образом пока сколько будет.

Какое-то эпоха лежала, невыгодный решалась. Протянет руку – уберет. После сказала себе: безграмотный догадает Кикимора. На кого другого подумает. Не возьми тихую сироту, которая на полтона ниже воды, внизу травы.

А возлюбленная да безвыгодный крала. Само упало. Будто жертва Божий, не без; неба.

Цапнула неотвязный ком, поднесла ко рту, лизнула. И круглым счетом следовательно сахарно, зачем сегодня больной силом добычу было далеко не отобрать.

Жевать лещадь скамьей, однако, было нельзя. Горбунья спит беспокойно. Может чавк услыхать. Тогда беда.

И какая досада извращать праздник, какого кайфовый всю житьё единаче никак не случалось. Не давиться, а посластиться ото души. С чувством, медленно.

В затайку требуется забраться, вона что. Там последняя ганшпуг в колеснице никак не помеха.

Было у Живки одно заветное место, насчет которое сам черт понимать отнюдь не знал. Затайку эту нашла симпатия случайно. Мела половая принадлежность во нижнем жилье, идеже раньше, во княжьи времена, были кухонные службы, а ныне запустение, да увидела, который для дверце одного чуланчика проржавел замок. Заглянула. Думала, может, сухари старые найдет либо — либо уже что. Ничего во малой, пылью пропахшей клетушке отнюдь не было. Но доски внизу рассохлись. Потянула – раздвинулись. А немного погодя подпол. Темно, тихо. И видно, в чем дело? много лет, может вместе с самого изначала, ни одна собака тама безвыгодный заглядывал.

С тех пор какой только лишь есть раз, при случае выдавалось как например сколь времени, Живка залезала на свое убежище. Единственный закут нате всей земле, идеже миздрюшка отнюдь не обидит, отнюдь не тронет, никак не погонит работать. Сидишь сверху голой земле. Мечтаешь иначе подглядываешь на прореха в среде бревнами, который бери дворе делается. Всех видишь, а тебя никто. Чем далеко не шапка-невидимка? Пошуршивают мыши. Сверху, ото жарких печей, тепловато идет. Хорошо.

Вот идеже необходимо пиршество устроить.

Бесшумно, подбрав сверх колен мокрую рубаху, чтоб неграмотный шелестела, возлюбленная выбралась с ложницы. Прошлепала темным переходом для лестнице, сбежала наверх равно лихо быстро была во затайке.

Расположилась у самой стены, идеже чрез прореха так например да задувало холодом, зато проникало чуточку света. Во дворе светила луна, а снова возле горел костер. Там грелись ночные стражники. Орали что-то, реготали. Чего им тишиться? Отсюда накануне княжьих разом далёко, отнюдь не услышат. Сквозь густые мужские голоса провизгивались равно тонкие, бабьи. Это девки-срамухи. Их во Вышгороде много, ото дружинников да слуг кормятся.

Живка разлепила сласти, разложила вместе с толком: поначалу лесные орехи, позднее грецкий, впоследствии мед, затем сахар, позднее пряник, а неудовлетворительно финика – держи самый конец. Не торопилась, предвкушала. Понюхала пальцы. Уже с сего сделалось празднично.

Наконец приступила. Лизнет иначе меленько откусит – равным образом пождет, в эту пору сладкость накануне души дойдет. Сама во сие минута мечтала, равным образом по части сладостном.

Вот бы срамухой стать. Хорошее житье! Работу сидеть безграмотный надо. Знай трен задирай, ей-ей похохатывай. А вслед за сие тебе равным образом меду принесут, равным образом плодов разных, равным образом сахару – почем захочешь.

Но сие покамест дойти нужно. Раньше, нежели полет на двенадцать, красоту малограмотный наростишь. Нужно в надежде да спереду всё круглое, равным образом сзади, равным образом ланиты яблоками. Откуда оно возьмется, круглое, получай таких-то харчах?

Надо первоначально бери кухню прибиться, возьми хоть поломоей. Там денно и нощно сыта будешь. Еще бы самое лучшее на княжьем тереме служить. Кто на трапезной впоследствии пиров убирает – мешками следы выносят. Есть такие люди, который со стола медовую ковригу уронят, равным образом ту вобрать в себя ленятся.

А во вкусе во детства равно на клейстокарпий войдешь, вроде перестанут лупцовка вознаграждать равно начнут пощипывать так точно оглаживать – туточки позволяется да держи вольное житьецо податься. Срамухи подле великоняжеском дворе всякий раз нужны.

Что такое вольное житье, представляла Живка неотчетливо, же через сих слов делалось радостно. Никто тебе безвыгодный указ, самоё себя хозяйка. Хочешь – спи, хочешь – цельный с утра до ночи косу плети. А ведь сызнова не возбраняется взять хоть равным образом во столичный множество Куар пойти, бери вот тебе и раз поглядеть. До него итого шестнадцать верст ходу, а с Убогого подворья сам черт исключая Костея-печенега того Киева отродясь малограмотный видывал.

Когда закончились орехи равно настало промежуток времени мёда, на высоте нечаянно заскрипело, закачались трухлявые доски. Кто-то вошел на чуланчик, бог знает кто несладко переступал приблизительно почто надо самой Живкой. Она застыла через страха. Но ужасное единаче исключительно начиналось.

Доски хрустнули, поднялись. В дыру свесились толстые короткие ноги.

Наземь полуспрыгнула-полусвалилась шарообразная туша. Вскрикнул ведомый хрипловатый голос.

Кикимора!

Откуда прознала?!

До полусмерти забьет!

Но туточки Живка поняла, что-нибудь карга ее безвыгодный видит. С кряхтением равным образом стонами Кикимора доковыляла на удаленный раствор подполья, плюхнулась там, раскорячилась.

Ни жива, ни мертва девчура прижалась ко бревнам.

Она поняла: сейчас, здесь, во тупой ночи, во темном подвале, злая баба-яга склифосовский закатывать свое черное ведьмачье колдовство.

Так равно вышло.

Кикимора утробно взвыла, резким движением задрала юбку поперед пояса. В темноте забелело голое тело.

Не стерпев такого ужаса, Живка ойкнула, закрыла глазищи руками.

– Кто тут? – чертовски прохрипела портежница равно повернулась, встала держи четвереньки. – Ты…? Ты? Сведала? Слазутничала?

И поползла, аллегро перебирая руками равным образом ногами – широкая, бугристая, так сказать тварь-черепаха, которую Живка единожды видела на княжьем зверинце.

Девочка равно неграмотный попыталась отбежать. Обессиленно села получи землю да только что икала.

Своими цепкими пальцами карга схватила тонкую шейку, накрепко сжала равно ранее безграмотный отпустила.

Меркнущим взором Живка увидела, как бы через плеча ведьмы выплывает Егорий Угрин. Отсеченную главу дьявол возложил себя нате плечи, равным образом с нее исходило блаженное сияние.

«Это ничего, – прошептал распрекрасный юнец одними губами. – Это эдак надо. Будем в настоящий момент вместе в области терему ходить. Вместе оно лучше».

Кикимора

Она до потери сознания рыла неподатливую, грудь в грудь слежавшуюся, а исподнизу уже равно промерзшую землю скребком. Утроба торопила, подталкивала: спеши!

– Погодь, погодь, – отвечала утробе горбунья.

С людьми симпатия разговаривала скудно да редко, отрывисто. Только согласно необходимости или — или чтоб пригрозить. А вместе с собой – только почто не беспрестанно. Со стороны казалось – цедилка жует сиречь бубукает, а сие возлюбленная самоё со собой щебетанье вела. Все в одинаковой мере сверху свете лишше безграмотный от кем.

Кикимора малограмотный знала, благодаря этому нужно сперва девчонку закопать. То лакомиться зачем приходится ее зарыть, равно поглубже, отнюдь не в таком случае засмердит – это-то ясно. И яму рыть возлюбленная придумала заранее, вследствие чего равным образом лопатка взяла. Но не возбраняется бы так-таки да после, когда-когда закончится? Что из-за разница? Однако желательно было сейчас. Допрежь.

Нельзя, дай тебе подле мертвая, при случае начнется. Почему – неизвестно. Но лишь нельзя.

Откуда Живка каста вертлявая после этого взялась, ночью? Кикимора самочки обнаружила укромное, дальнее пространство недавно, объединение случаю.

Все-таки безвыгодный нимало до случаю.

Когда червь, в чем дело? глодал ее изнутри, сосал соки равно разбухал, принялся шевелиться безусловно толкаться, карга поняла: скоро. Надо отверстие искать. Чтобы опростаться – да миздрюшка ни сном ни духом, а и концы в воду на землю.

Дура она, конечно. Ведать малограмотный ведала, по отношению нежели всякая бабёнка равно аж кобыла знает. Потому ась? вовек неграмотный числила себя ни девкой, ни бабой. Будто одна симпатия такая почти небом: неграмотный мужчина, безвыгодный женщина, а некто. Шутки срамные бери игрищах шутила, а во нежели их смысл, малограмотный понимала. И невыгодный интересовалась никогда, наравне вслед за тем у мужиков от бабами равно что.

В прошлом мае, девять месяцев тому, новожен князишка Славуся Ярославич спьяну велел сделаться гузном наверх равным образом отнюдь не шевелиться. Она думала – кара либо глум какой. Зубы сжала, потерпела. Не очень-то равно смерть до чего было. Даже невыгодный раззлобилась. Как станешь злобиться? Ведь далеко не кто-нибудь, великого государя сын.

Потом позабыла. Стало брюхо расти – нескоро затревожилась. Думала, с сытой жизни сверху ворвань повело.

А в некоторых случаях сообразила, сколько из ней, охотиться дитя было поуже поздно. Хитростью, уловками всякими понемногу узнала, на правах они, женские труды, производятся. Но правды никому невыгодный сказала, ни одной душе. Все кругом враги, всё-таки ненавидят. Почуют, который ослабела – тутовник тебе да конец.

Надо оказываться сильной. Кто резче тебя – через тех подальше держаться. Прочих стращать, чтоб боялись. Этим всего равным образом жива будешь.

Остальные смерти боятся, однако верят, что такое? хорошенького понемножку у них равным образом другая жизнь, настоящая, у Христа вслед пазухой. Кикиморе получи ведь надежды нет, в силу того что в чем дело? некрещеная. Отец-мать пожалели вследствие калеки нате анус тратиться. Если бы никак не бабушка, придушили бы новорожденной. На который сверхсметный зев кормить?

Но равным образом знахарка пожалела безвыгодный с доброты (слышала Кикимора, что такое? как бы бы принимать какая-то такая доброта, а всего-навсего лганье это). В молодости старушенция скряга во городе Киеве безусловно во Вышгороде, портомоей рядом великокняжьем дворе. Многое повидала, ума набрала. Знала, что-то из-за горбунью не грех хорошую плату получить. Потому уродку равным образом выкормили. Потом продали вслед двум гривны серебром, купили пахотную выезженная равным образом тельную корову.

Одно доброе термин Кикимора во своей жизни все услышала. Бабушка сверху прощанье сказала: «Отцу-матери пособила, в эту пору одного тебе, Молчуха, пожелаю. Помри скорей».

«Молчухой» ее во семье звали. Она маленькой вовек никак не пищала, далеко не плакала.

– Не помру. Шиш вас всем, – ответила Кикимора бери бабкино пожелание.

Десять полет ей было, а терпеть не может симпатия еще недурно умела. Не кого-то, а одновременно всех. И всё. Весь белешенький свет.

Он, смерть свет, был ей враг, из самого рождения. Лютый. Никогда невыгодный давал поблажки. Хотел Молчуху-Кикимору раздавить, извести.

Вот, кажется, что-нибудь из-за веселость такая жизнь? Зачем ради нее цепляться? А безграмотный чтобы радости это. Ради того самого шиша. Шиш тебе, мертвец свет. Хочешь меня согнуть? Я да приблизительно согнутая. Хочешь уничтожить? Не выйдет. Всех переживу. Через скала прорасту, в духе трава-сорняк. А кто именно бросьте мешать – берегись.

Что-что, а далеко не выдавать себя во обиду возлюбленная важно умела.

Кто Кикимору здорово обижал, того посредь живых ранее малограмотный было. Старый шутейник Зосем, гроза равным образом гонитель, задохся на угаре. Всего да желательно было, ась? тряпицей канал заткнуть, а назавтра, засветло, доколе до этого времени спят, назад вынуть. Никто никак не догадался, для скопившуюся сажу подумали.

И вновь двукратно со временем того Кикимора обидчиков бери оный знать спроваживала. Не за жизни облегчения, что из Зосемом, а чтоб середыш потешить.

Как-то получай дворе сторожевой ударил древком копья согласно горбу. Просто так, со скуки. Удар был сильный. Она упала, да безвыездно хохотали. На спине следом длительный багровый светофор был.

Ладно.

Полгода возлюбленная вслед тем караульным приглядывала. И дождалась-таки. Шел симпатия пьяный, едва сматываем удочки волочил. Поскользнулся, бах во лужу. Локтями опирается, башкой мотает, а оклематься безвыгодный может.

Кикимора огляделась – недостает никого. Подбежала, навалилась с высоты да мордой, мордой во жидкую грязь. Так, захлебнувшегося, да оставила. Все решили – упал персона со будоражащий дури, бывает.

И единаче было. Появилась возьми кухне охотная баба новая, с Берестовского дворца прислали, вследствие этого ась? умела какие-то особенные маково-медовые коржи печь, которые громадный король любит. И безвыездно ту девку полюбили, нахвалиться никак не могли. И красива, равно со всеми мила, да труженица, да песенница.

Ничем симпатия Кикимору отнюдь не обижала. Разве ась? самим своим существованием. Смотрела возьми нее карга да ощущала во сиськи болезненное клокотание. Потому аюшки? у той – всё, а у тебя – ничего. И потерпеть такое мочи неграмотный было.

Месяца двушник круглым счетом промучилась. Потом сделала себя облегчение. На Рождество, во темноте, если та падла магеринг во иглофильтр спускала, ударила ее камнем по части затылку равно столкнула вниз. Все подумали – утопилась, ото сердечной сухотки шуршики получи и распишись себя наложила. Про молодых равно красивых постоянно круглым счетом думают.

Девчонку-пролазу, Живку эту, Кикимора придушила безо колебаний. Не хватало еще, чтоб получай сполна дворишко разнесла, в духе горбатая на подполе рожала. Куда позднее сего дитё денешь? А так – скинуть, придавить, верно во ту а яму. Заодно…

Как ни спешила горбунья, а голышка торопился пуще. Будто знал, ась? выйдет бери огонь ненадолго, да хотел побыстрее попасть туда, идеже обитают в простоте души убиенные младенческие души.

Кикимора охнула, содрогаясь через судорог. Сунула во глотка не бог знает сколько земли, чтоб неграмотный заорать. Подавилась, же управилась-таки минуя крика. Быстро.

Лишь во самый крайний миг, если казалось, в чем дело? без дальних разговоров все на две части треснет, да беспричинно наступило облегчение, – сомлела, перестала испытывать равно слышать.

Пришла на себя нескоро. Сквозь щели просачивалось нераннее зимнее солнце. Но Кикимора очнулась никак не ото света, а с звука. Кто-то тоненько пищал, нимало близко.

Она приподнялась да увидела на луче, пронизывающем подвальную тьму, младенческое личико. Личико было золотым.

Кикимора исподлобья дотронулась давно головенки пальцем – равно пальчик как и зазолотился, а малолеток зевнул равным образом умолк.

Испуганно отдернув руку, карга век смотрела нате новорожденного. Прикончить его, слабого, было просто, однако возлюбленная об этом отнюдь не думала. Просто смотрела, равным образом всё.

Вспомнила, в чем дело? бабы говорили по отношению пуповине. Нашла ее, перегрызла. Увидела, что-нибудь пластид перепачкано кровью – стала его вылизывать, в духе сие делала вместе с щенками сука. Трогать языком крошечное, теплое было приятно.

Младенец открыл ротик, запищал – да неграмотный жалобно, а сердито.

И громко.

Не услышат ли? Кикимора муторно посмотрела нате потолок.

– Молчи, молчи!

Он закричал громче.

Прибить? Самое время.

Но возмещение этого – получилось само, безмысленно – достала груди равно заткнула ротик соском. Зачмокал. Кикимора а замерла через несказанной сладости. Даже когда, бывало, засовывала вслед за ланиты одновременно двуха куска сахара, равно в таком случае никак не было круглым счетом сладко.

Поев, сосун втихую засопел.

Пряник мои сладкий, думала Кикимора, глядючи возьми корпулентный лобик. Сидеть бы беспричинно вечно. И чище ни черта никак не надо.

Но нет слов дворе, близко, заржал конь, равно возлюбленная встрепенулась. Поздно уже! Все сыздавна поднялись! Искать горбунью никак не станут, кому возлюбленная сдалась, а выходить-то весь одно придется. И зачем тогда?

– Что делать? Что делать? – по части привычке забубнила Кикимора перед нос, как в вулкане завертелась.

Как существовать со Золотиком? И пока что все же Живка…

А вона как.

Девчонку раздела догола. Та была холодная, тощая. Лягуха, равно только. Из рубашонки соорудила люльку. Подвесила для потолку, устроила дитятю. Чтоб подвальные крысы безграмотный покусали сладенького.

Труп – легкий, как бы хворостинка – сунула на недорытую яму, присыпала землей. Поверху покамест нагребла кучу трухи, всякого мусора. Сойдет равным образом так. Кто семо полезет?

Теперь вернуться во терем. Дотерпеть дотемна, виду невыгодный показывать. К ночи вернуться сюда. А выйдет выбрать крохотный час, этак да в дневное время окутать ненадолго. Полюбоваться возьми чудо, молоком покормить.

Ночью же, в отдельных случаях целое уснут, напасть Золотика равным образом унести прочь, во город.

В надежном местечке, получай заднем дворе, у Кикиморы был тайник. В тайнике – короб. В коробе – нажитое. Было с годами серебришко, было равным образом золото. Иногда для пиру кто именно монету кинет. Бывало, у пьяного из шеи гривну снимала. Водан однова на большом тереме нашла золотую пряжку, малограмотный `иначе не без; боярского, а ведь равным образом со княжьего корзна.

Зачем копила, самоё малограмотный знала. На Убогом гостиница серебро-золото ни ко чему. Убежать некуда. Куда пойдешь, много денешься? И найдут ведь, из горбом неграмотный спрячешься. А как-никак копила. Будто знала, зачем понадобится.

Пристроить Золотика неподалеку, у какой-нито бабы. Жадной вплоть до денег, незлой, понимающей свою выгоду. Чтобы языком отнюдь не чесала, а ради дитятей досматривала честно. Кормить но самой. Пиры-игрища весь в области вечеру, денно из подворья вечно уехать можно – равным образом двойка раза, да три.

Далеко Кикимора невыгодный загадывала. Думала лишь, вроде достаточно забегать для сыночку, лоно давать. Смотреть, равно как кушает. И тем жить. Не круглым счетом жить, что раньше, а положительно по-другому.

Дотемна бы только лишь дождаться. Не проснулся бы Золотик, неграмотный запищал бы. Вдруг который бросьте на высоте мимо пустого чулана идти?

Не запищит, поняла она, уже полюбовавшись бери младенца. Спит, предлогом ангел.

Лезть изо дыры на полу равным образом позже складывать получи и распишись поприще доски было больно. Раза банан качнуло изо стороны во сторону, да почернело на глазах. Но пневмоналгия со слабостью нужно было одолеть, да Кикимора стиснула зубы, дурноту прогнала. Поддаваться было никоим образом нельзя.

Выглянула с чуланчика – пусто. Прикрыла дверь. Грузно переваливаясь, затопала ко лестнице, в чем дело? вела изо подклета вверх. Поднялась по части ступенькам – равно обмерла. Из-за угла мягкой котовьей походкой выплыл Кут, самый наиглавный по-над всей вышгородской челядью начальник, давно которого во вкусе до самого Господа Бога, обретающегося во заоблачье. Целый день, от утра до самого вечера, расхаживал эллин соответственно дворам, теремам равным образом службам огромного дворцового хозяйства. Всюду поспевал, ради во всем доглядывал, всё примечал. Кикимору, которая интересах него, большого человека, навроде блохи, всего только однова внимания удостоил – во оный достопамятный вечер, если велел не без; сума на шубную идти, да после пресветлый государь Славуня Ярославич учинил по-над калекой почто его милости пожелалось. После того Кут горбунью, встретив, аж неграмотный замечал – глядел сквозь.

А тута возьми беду чем-то она, сжавшаяся, его заинтересовала. Дворецкий, распахнув длинную, крытую лиловым сукном шубу, остановился. Взгляд пронизывающий.

Кикимора, грязно поклонившись, хотела пройти мимо, однако тихий, бабий глас молвил, чуток шепелявя:

– Стой-ка. Повернись. Брюхо-то сдулось. Родила уже?

Она оперлась рукой в отношении стену – этак ударила во голову кровь. Откуда прознал, чернокнижник грецкий?!

Кут наклонился, взял двумя вялыми пальцами после подбородок, поднял физиомордия кверху.

– Родила… Эх, хотел моя особа от тобой потолковать, всё времени невыгодный было. Что трясешься, глупая? – Густые черные брови беспокойно сдвинулись. – Э, ага твоя милость неграмотный удавила ль дитя? Где оно? Гляди, буде со княжьим ублюдком учинила плохое, страшной смертью умрешь.

Глаза, издревле тусклые, примерно пленкой покрытые, сверкнули по того жутко – Кикимора затряслась.

– Нет, нет! – пролепетала она.

Он вновь посверлил взором. Поверил. Складки нате жирных щеках разгладились.

– Кого родила? Парня? Девку?

– Мальчика…

– Веди. Показывай.

На подгибающихся ногах, всхлипывая с ужаса – а до тех пор никогда, ни разу на жизни слезинки неграмотный уронила, – карга повела грозного грека на чулан. Раздвинула доски, спустилась.

И после этого стукнуло. Не тюкнуть ли Кута ко Живке по-под бок? Ради Золотика никак не ведь что-то дворецкого – да великого князя-государя убила бы, безвыгодный задумалась.

Но положение была глупая. Дворецкий никак не девчонка-прислужка. Будут искать, сей поры малограмотный найдут. И идеже столько силы взять, эпизодически обрезки медленно держат? К тому а Кут на подпол равным образом невыгодный полез, сквозь дыру заглядывал.

– Поднеси. Разверни.

Она протянула Золотика наверх для ладонях, с мольбой поскуливая.

Грек присел сверху корточки. Вынул свечу, щелкнул кресалом, зажег. Долго рассматривал младенца, почмокивая губами. Никогда на жизни Кикимора приближенно никак не боялась, вроде сейчас.

– Здоровый, – задумчиво сказал Кут. – Ишь, во погребе, получи и распишись голой земле ощенилась, а здоровый. Никому никак не сказывала?

Она помотала головой.

– Что ж… Дай-ка.

Вдруг вынул с ее рук ребенка, сунул около широкую шубу.

Горбунья остро вскрикнула.

– Не шуми, дура. О тебе равно твоем ребенке забочусь. Княжий сын – безвыгодный сукин приплод. Потом решу, во вкусе от вами быть. Будете сей поры у меня во дальней каморе жить. Поди для старшему вашему, Костею. Скажи, автор велел тебе рядом ми состоять. Пожитки вместе с из себя возьмешь. И приходи на немалый терем, со заднего крыльца. Спросишь, идеже Кутова клеть – некоторый укажет. Только гляди, вроде тебя, Кикимора: никому ни слова.

Она просветленно кивнула, никак не веря великой удаче. Ей всего только в ту же минуту во разум вошло: а однако верно – Золотик княжьей крови! Потому, наверно, да личиком светится.

Сама себя невыгодный помня (и камо лишь немощность пропала), сбегала для тайнику, забрала короб. Потом, ранее спокойная, от улыбкой, отправилась для Костею.

Печенег сидел во своей комнатенке от гостем, равно как нерусским человеком – должно, изо берендеев. Пили кислое молоко, жевали сушеную конину.

– Хэ, – удивился гость. – Баба горбатая, а для лик хороша. Жалко, что-то горбатая.

Удивился равно Костей. Спросил недовольно:

– Что со тобой, Кикимора? Ишь, морду гладкую наела. И из глазами что-то. Этак нельзя. Смеяться далеко не станут. Вечером делать ход пойдем – сажей почто ли намажься.

На стене у него висело медное зеркало. Костей, эпизодически ко игрищу готовился, себя предварительно ним рожу потешно малевал. Кикимора, привстав нате цыпочки, заглянула.

Правда. Изменилось как бы на лице. Будто она – равным образом невыгодный она. Даже черная отметина получай лбу ровно интересах драгоценности нарисована.

– Сам сажей мажься, костлявое рыло, – сказала она. – Ухожу с вас. Главный слуга меня для себя берет.

– Ку-ут? – ахнул печенег. – На зачем твоя милость ему?

– А сие твоя милость у него спроси, – огрызнулась горбунья. – Прощевай. Чтоб твоя милость сдох со своими уродами.

Но далеко не по-всегдашнему сказала, не принимая во внимание злости, а более в области привычке. Вроде бы что-то около бесчисленно ее, злости, было на душе, держи всю дни хватает равно вновь следом останется, а бог весть куда весь подевалась, закончилась.

Остаток дня Кикимора прожила отнюдь не получи и распишись земле, а получи и распишись небесных облаках, камо инда птахи божьи отнюдь не залетают, а обитают просто-напросто ангелы, да один, прекраснейший изо всех, был от нею рядое слово, измысленное интересах обмана. А выходило, аюшки? благоденствие есть. Счастье – сие рано или поздно важнецки равно пуще ни аза малограмотный нужно. Белый свет, насчет какой Кикимора думала, в чем дело? для самом деле дьявол черный, тоже, оказывается, существует. И случается такого типа ослепительно белый, что такое? целых золотой.

У Кута карга разместилась бог великолепно, во башенной светелке – малой, а теплой да покойной, от окошком сверху теремную крышу, получи город, в речной простор.

К вечеру стали прихварывать губы. Кикимора безграмотный враз догадалась, потому это. А вследствие этого который всё-таки миг зевало поперед ушей. Раньше чай в жизнь не никак не улыбалась, токмо скалилась.

Жалко только, возбраняется было питать дитятко всё время, беспрестанно. Раз, на середине дня, пососал равным образом паки уснул. Но ничего, возлюбленная сидела, глядела нате золотое личико, любовалась получи и распишись малое круглое пятнышко посередке лба. Оно было безвыгодный черное, вроде у матки, а светло-розовое, будто бы частичка прозрачного клеверного меда.

У отца, которого Кикимора малограмотный любила вспоминать, да у гроши равно как был лбяной знак. Это вследствие этого зачем их род, все деревня, – с древнего лесного бога, у которого изо главы произрастал сучок. В незапамятные времена, во далеком краю, идеже старшие озера равно дерева давно небес, жила-была обычная земная девушка, которая поженилась вместе с лесным богом. И в силу того что на каждом поколении оный мерзавец железно у кого-то одного чрез лобик прорастает.

Маленькой Кикимора, в таком разе Молчуха, эту сказку столько однажды слышала, в чем дело? запомнила наизусть. Качая своего Золотика, тихонько нашептывала:

– Как безграмотный на поле, ага безграмотный держи юру, а во зеленом так точно изумительный бору, кайфовый лесной избушке, у бабушки-старушки, нить дивчина пригожая, получи и распишись отца-матерь непохожая, собой все белая, получи и распишись всяку работу умелая. А во небе чистом по-над облаками, надо зелеными ну да надо лесами, с владенья высоко, ото людей далёко, глазом далеко не свидать, ухом малограмотный услыхать, растут други леса, небесные, собой пречудесные. Дерева затем до сей времени гладкие, бери них дары помоны сладкие, птицы-звери ласкаются, богу Лесеню прислужаются, весь средь собой вместе, поют затейные песни. Лесень-бог слушает, радуется, не без; небес для землю заглядывается. Водан гляделки у него светлый, на правах солнышко, белым днем зреть, а разный темный, что тучка, чтоб ночной порой глядеть…

Других сказок Кикимора безграмотный знала. Когда досказала перед конца, вводные положения сызнова. И на незаинтересованный раз, равным образом на четвертый. Думала: снова цифра тыщ однова расскажу, сей поры Золотик вырастет.

Никогда симпатия что касается будущем далеко не мечтала. Разве аюшки? что касается том, вроде отомстит ворогу alias обидчику, только сие было положительно другое.

Оказалось, который мечтать – как и счастье.

Золотик – княжий сын. Ничего, что такое? заблудный. У великого государя Ярослава Владимировича таких небрачных до самого дюжины, равно всё-таки во больших людях ходят: кто именно тиуном, кто такой боярином, который честным мужем. На серебре едят, во красненькое сукнецо одеваются. Так равным образом Золотику будет.

Мамки-уродины ему, конечно, невыгодный надо. Но доилицей-то оставят. Вон сперма сколько. А в дальнейшем налипший бы нянькой. Или на худой конец кем. Быть бы неподалеку, любоваться, доглядывать, чтоб далеко не захворал. Больше синь порох равным образом безвыгодный нужно. Пускай даже если отнюдь не знает, что-нибудь страшилина горбатая ему родная мать…

Водан крата понадобилось Кикиморе объединение нужному делу. Хотела выступить изо светелки – а после порогом стражник. Да малограмотный русский, а какой-то косматый, от узкими глазами. И держи службе, видно, недавно, ни языкоблудие невыгодный понимает, малограмотный говорит. Рукой всего замахал: нельзя-де выходить. Она ему показала: мне-де нате двор. Оказалось, про того у стражника кушать отталкивающий ушат. Дал да назад, во комнату подтолкнул. Прежде Кикимора окрысилась бы, затаила зло, а сейчас, самой удивительно, ни в одном глазе никак не обиделась. Подумала: неужто равно ладно, приближенно сызнова лучше, ото Золотика неграмотный отдаляться.

Потом оный но плохой еды принес, вкусной: мясо, гренок изо сеяной муки, орехи, сладкий до неприятного мед. Видно, был получи зелено вино охоч – рано или поздно ставил кувшин, облизнулся.

Никогда Кикимора никому шиш без труда где-то безвыгодный давала, а шелковица глядишь захотелось.

Радетель Кут обещал вплоть до вечера объяснить, в качестве кого они не без; Золотиком будут ниже проживать, впрочем безвыгодный пришел. А равным образом ничего. Кикимора уже присест дитё покормила, мягкой тряпицей обтерла, побаюкала, опять сказку ради Лесеня да белу деву рассказала. Потом, прижавшись меченым лбом для теплому тельцу, уснула.

Кут

А Кут ко себя на кабина вернуться хоть твоя милость почто хочешь никак не мог. После заката во тереме князя Святослава Ярославича началась кутерьма. То, зачем ждали сделано вторую седмицу, в конечном счете случилось – жена Цецилия затеяла рожать.

Без дворецкого, для постоянно случаи знатца да пособника, безграмотный обошлось. Он заблаговременно постарался, с намерением государь вместе с сим правилом свыкся, малограмотный был в состоянии ни во каком важном деле добить лишенный чего полезного человека. Едва – снова летом – таким образом ясно, что-то княгинюшка понесла, Кут списался от самым лучшим херсонесским врачом, договорился по отношению плате. Ближе для положенному сроку ради собственное гессит отправил после лекарем ладью. И по образу всего государыня азы охать, а нойон через непокоя получай себя усы дергать, мажордом подошел ко Святославу из тихим, убедительным разговором. Нечего-де бабу молоденькую, нерожалую повивальной бабке доверять. Ведь первенец, за во всех отношениях приметам – сын. Шутка ли? Всякие могут задаться обстоятельства. Надобен непритворный медик – искусный, греческой выучки, наметанный во родовспоможении. «Где а его взять? – вскричал князь, терзаясь тревогой после первенца. – Мы чифирь безграмотный во Царьграде!»

Тут-то Кут, похоже кудеснику, своего херсонесца равно явил. Ибо высшее высокая квалификация службы – угадывать желания равно нужды своего господина, если оный покамест сам по себе что касается них никак не ведает.

Господином многоумного скопца был малограмотный Святослав, а громадный князь, однако услуга, оказанная безграмотный по части обязанности, а за зову сердца, десятью ценнее.

Предусмотрительный особа повинен зреть на будущее. ярый Владимирович бог стар. Сколько ему осталось? Год, два, самобольшее – пять. А кто именно возьмет подина себя Русь потом?

Сам правитель прочит на наследники старшего сына Владимира. Но оный наместничает во далеком Новгороде и, сказывают, чрезвычайно хвор. Второй сын, Изяслав, глуп равно вздорен. Если да воссядет бери стол, долготно отнюдь не продержится, всех визави себя вооружит. А Святослав, третий, равным образом кречет соколом, равно удачлив, равно дружине мил. Вот бери кого нужно ставить.

Шестнадцать планирование вспять совдеповский уполномоченный сманил императорского слугу на Киев. Деметрос, следующий Кут, согласился малограмотный по причине жалованья. Понимал, аюшки? константинопольский перистиль на упадке да худшее впереди. Человеку из размахом, из чаяниями в этом месте ожидать нечего. А ради северную державу, покамест как-то считавшуюся варварской, рассказывают, в чем дело? симпатия богата равным образом могущественна.

И однако неграмотный просчитался. За шестнадцать планирование поднялся высоко, стал самым первым с слуг. Пока – с слуг. А после что ль будет…

В норд стоны, доносившиеся с ложницы, перешли на истошные вопли. Кут навострил уши. Нет, кричала всего только баба, младенческого писка было невыгодный слышно.

Врач – спирт священнодействовал во опочивальне один – троекратно хлопнул на ладоши. Служанка потащила ко двери кувшинчик от теплой водой. Это херсонесец наперед обучил прислугу. Раз хлопнет – полотенца нести. Два раза – наливка разбавленное. Три раза – теплую воду. А когда свистнет, тем временем дозволяется въедаться отцу. Непочтительно, конечно, пресветлому князю, в духе собачонке, получи и распишись клевета откликаться, так эллин визг имел старческий, жидкий, за дверей равным образом отнюдь не услышишь. Свята сказал, почто побежит да возьми свист, ей-ей единаче по-собачьему для четвереньки встанет, всего только бы охотно кончилось.

Чрево у княгини росло торчком, равным образом рвало ее на свежий месяцок зеленой желчью – сие указывало для мальчика. А всё а дворянин волновался.

Морщась ото пронзительного женского крика, дьявол укусил себя кулак, сказал:

– Только б неграмотный девка. Сына хочу! Нет, никак не может бытовать девки. Я везучий! Коли дурешка немецкая ми дочечка родит, целое скажут: «Закатилась у Святослава его звезда-удача»…

…Чтоб отвлечь князя ото тревожных дум, Кут заговорил в рассуждении другом. О том, что такое? в данный момент изо Царьграда, с епископа Агафодора, пришло из купеческим кораблем письмо, с которого явствует, сколько рукоделие слажено, дозволяется порадовать великого государя.

Свята оживился.

– Неужто еллин сговорил царевну следовать Володьшу? Ох твоя милость равно ловок!

Прошлым в летнее время византийского посла спровадили лишенный чего ясного ответа. Оставили на надежде, сколько митрополита с греков, может, вновь да примут. Кут серия единовременно ходил ко епископу получай исповедь, обещал инкогнито рассказывать об всём, зачем происходит подле киевском дворе. Некоторое миг вспять отписал во Константинополь: русские ото автокефалии оторвать от себя малограмотный желают, но но согласны приобрести на митрополиты грека – присутствие условии, что-нибудь король малограмотный поспесивится возвратить доченька после Всеволода, четвертого Ярославова сына. Только пустят получи и распишись киевскую кафедру неграмотный ох кого, а пастыря, тот или другой нате Руси во всем полюбился легким нравом равно доброумием – самого Агафодора.

Протопроэдр возьми почто хитер, а наживку проглотил. Кут рано или поздно снова сказал князю: эллин хочет самоуправно во Киеве закатиться равно в угоду сего вершина мира перевернет. Вот равным образом перевернул.

– Базилевс пришлет царевну не без; Агафодором, чтоб оный свершил венчание. И задним числом того духовенство на Киеве останется.

– Пускай недельку-другую погостит, – засмеялся Святослав. – Как окрутит Володьшу из Марьей, отправим его восвояси.

Дворецкий знал, в качестве кого усильно угодил князю известием. Теперь государь доложит отцу, в чем дело? головоломное дело, на признание которого чуточку кто такой верил, устроилось на самом лучшем виде. Всю заслугу Святослав, конечно, возьмет себе, так сие пускай.

Очень довольный, нахарар для момент забыл насчёт родах.

– Ой, умора! – захохотал он. – Будет благой дар себя легкий помещение чесать, в качестве кого равным образом положено по штату скопцу!

Кут улыбнулся, ничего отнюдь не обеспокоенный шуткой. Никогда, ни разу на жизни спирт отнюдь не пожалел, который на детстве лишился мужского стержня. Если б был способным разыскать работорговца, тот или иной выкупил его ребенком, чтоб оскопить равно в дальнейшем продать, – хлебосольно наградил бы. Обычный отрок подобен кобелю, готовому отходить в область воспоминаний сломя голову получи и распишись сукин запах. И слаб, поскольку имеет легкоранимый тыл – семью. Скопец но силен своим одиночеством, ясен умом, тверд волей.

Из ложницы вышла служанка, приносившая воду. Снова раздался забубенный вопль, да слава перестал смеяться, потемнел лицом.

– Что там? – рявкнул спирт возьми девку. – Орет, так сказать режут ее. Долго еще?

Та пролепетала:

– Не знаю, княже. Грек-лечец убирайтесь выгнал, во тычки.

Здесь Кут нахмурился. Чтоб тихий, почтительный херсонесец толкнул служанку? Плохой знак…

А крики умолкли. Свята всё обратился на слух – безграмотный раздастся ли художественный свист врача тож вой младенца.

Дверь приоткрылась. Выглянул врач, только отнюдь не произнес ни слова. Его моська было бледным.

Кут первым двинулся вперед. Князь – из-за ним. Вошли во спальню.

Женщина лежала неподвижная, белая, со закатившимися почти лбина глазами.

– Мертва? – ахнул Святослав.

Лекарь дрожащим голосом ответил:

– Без чувств.

– А дитя? Родилось?

– Да…

– Что твоя милость с грехом пополам бормочешь, грек? Неужто дочь? – схватился после ретивое князь.

– Нет, господин…

– Слава Иисусу! Где моего сын?

Старик отнюдь не приёмом указал в стол, идеже лежало окровавленное тряпье:

– Там…

Кут подошел, развернул ткань, отшатнулся. За задом у дворецкого приглушенно вскрикнул Святослав.

– Что сие после пакость?! Ты зачем ми показываешь, пес?!

Огромная умный возьми тонкой шейке лепилась для крошечному лиловому туловищу – помимо ручек, вне ножек.

Дворецкий накрыл мертвого уродца покрывалом, взял трясущегося князя следовать плечи, повел ко стене, усадил держи лавку.

– На всё власть Божья, княже. Господь шлет испытание, даст да избавление…

Но слава никак не слышал.

– Этого невыгодный может быть! – Он бешено тряс головой. – Со мной – неграмотный может! Стерва немецкая! Гнилая утроба! Что возлюбленная со мной учинила? Как мы отцу сие предъявлю? Что скажет дружина? Народ? святой редкость произвел!

Он закрыл руками лицо, зарыдал. Нужно было подать ему поплакать. Сейчас синь порох отнюдь не услышит да малограмотный поймет.

Подав врачу знак, чтоб оставался вместе с князем, Кут тихонько вышел во горницу. Сказал ожидавшим:

– Не родила еще. Отдыхает. Князь велел передать, чтоб после этого ни одной души безграмотный было. Желает сам по мнению себе остаться. Будет предварительно образом поклоны класть. – Он показал в висевшую на углу икону святого Николая Мирликийского, Святославова небесного покровителя. – Ступайте, ступайте!

Выпроводив всех, полушагом-полубегом накоротке отлучился. Вернулся вместе с плетеной баклажкой.

В ложнице было всё ведь же: король глухо что в танке рыдал, доктор стоял рядом, ломал запачканные во регулы руки.

– Я сделал, что такое? мог! – печально вокликнул он. – Даже безвыгодный взрезал живот, чтоб неграмотный причинять бытие архонтессы опасности. Я вынул младенца, уж на что сие было куда трудно! Ты видел, какая у него голова?

– Ты ни во нежели никак не виноват, почтенный, – успокоил лекаря Кут. – Я заплачу тебе следовать труд, в духе уговорено. Но через князя награды, самостоятельно понимаешь, отнюдь не будет. На вот, хлебни крепкого кипрского вина, оно тебе необходимо. Посиди, отдохни. Я а поговорю не без; архонтом.

Он наклонился, категорично взял князя подмышки, поставил нате ноги.

– Пойдем, княже, на горницу. Здесь смелость тяжелый.

Святослав, со трудом переставляя ноги, дал себя увести.

– У тебя вино? – пробормотал он. – Дай, хочу!

– Не сейчас. После.

В бессодержательный горнице мажордом отвел князя ко окну. Сказал негромко, так не без; нажимом:

– Успокойся, господин. Твой первенец жив.

Слава в страхе оглянулся нате ложницу:

– Жив?! А зачем не без; ним таким делать?!

– Слушай меня, малограмотный перебивай. Время дорого. – Кут изо всех сил тряхнул князя вслед плечи. Сейчас было приближенно нужно. – Помнишь ли, как бы в зимнее время твоя милость покрыл горбунью-шутиху? В шубной, рядом Агафодоре. Вспомнил? Минувшей ночной порой карга родила мальчика. Здорового. Никто оборона в таком случае невыгодный знает. Горбунью от в детстве моя персона с всех спрятал. На какой только лишь есть случай. Мало ли что – неожиданно жена родит мертвого. Про такое, – некто кивнул держи запертую дверь, – конечно, вникать малограмотный думал. Но сие ничего. Уродца моя персона вынесу, закопаю. Княгине пусть другого сына, здорового. Очнется – безвыгодный поймет, в чем дело? чужой. Откуда ей узнать? А тебе спирт довольно родной, своя кровь.

Не ошибся Кут, при случае решил с всех Ярославовых сыновей предпринять ставку получи этого. Еще одну секунду вспять Святославка был предлогом солдатик раздавленный, же вишь встрепенулся, представление стал остр, плечища расправились. Такого после плечища поуже безграмотный потрясешь.

Дворецкий отступил получай шажок, убрал растопырки после спину.

– А под стол пешком ходит в точности ль мой?

– У кого опричь тебя хватило бы доблести сверху страшилищу влезть? – сладкоречиво улыбнулся скопец. – И возьми лик вылитый ты.

Теперь святой сам по себе схватил слугу вслед за плечи – со таковой силой, что-то Кут охнул.

– Веди!

Стражника-торка Кут отослал. Хоть спирт был вместе с урезанным языком, а по сию пору одно лишнего испытывать незачем.

Вошли на малую каморку, камо были помещены Кикимора равно ее роженыш. Горбунья спала сидя, обхватив море от младенцем. Услышала шаги – вскинулась. Испуганно захлопала глазами нате пресветлого князя, дьявол а сверху нее равным образом малограмотный посмотрел. Жадно заглянул поверх.

Одной рукой держа светильник, Кут далеко не забыл поутюжить уродку сообразно волосам: невыгодный трясись, мол, всё хорошо. Она сжалась, отнюдь не шелохнется.

Святославка пальцем, осторожно, развернул пеленку. Нагнулся.

– Свети ярче… Погоди, переверну… Ладный какой. Кожа чистая, лишь только бери лбу пятнышко. Годный младенец, годный. Только гляди что… – Обернулся, нахмурился. – А лекарь?

– Никому безвыгодный скажет. Ручаюсь.

Говорили по-гречески.

Князь усомнился.

– Здесь-то далеко не скажет. А на Херсонесе?

– Ни здесь, ни на Херсонесе. Нигде. – Дворецкий похлопал баклагу, висевшую у пояса. – Вино, каким моя персона его напоил, особенное. Нет уж лекаря. Старый человек. Роды были трудные. От усталости, ото волнений помер. Да который ради него вспомнит, эпизодически весть такая – ранний Святославич народился.

Кивнув, нахарар подумал. Прищурился. Кут догадался, в отношении нежели дума. Не знал только, скажет громко иначе нет. Если промолчит – нехорошо. Всё немедленно через сего зависело.

Но Славуся сказал:

– Значит, ни один человек исключая тебя слышать отнюдь не будет?

Мысленно перекрестившись (вслух сказал!), слуга ответил заготовленное:

– Сомневаешься вот мне – убей. Но моя особа цельный твой, из потрохами. Куда ты, тама равно я.

Не понимая, об нежели разговор, только чувствуя напряжение, горбунья, кажется, вообразила, что-нибудь спорят что до ней. Засуетилась, распахнула ворот, вынула набухшую грудь.

– У меня сперма склонность сколько. Сладкое!

Подняла младенца, стала всовывать ему сосок, так под стол пешком ходит был сыт, принимать безграмотный хотел.

– Нечего уродине мои сына своим поганым соком травить, – раздосадованно молвил Святослав. – Сыщи ми самых лучших доилиц. Здоровых да румяных. А из этой… Сам решай.

– Не будь по-твоему тревожиться, княже.

Перед тем, по образу уйти, князишка сказал:

– Попрошу отца, чтоб отдал тебя мне. Будешь подле моем сыне дядькой. Воспитай его таким но умным, вроде ты… Я – поначалу пойду. Погляжу, чтоб пусто далеко не было. Если Цыцка очнулась, скажу, что-нибудь младенца унесли обмыть. Но скорее бы созрелый по того. Не медли. Скоро за иди. Сына спрячь около шубу. Эх, так точно почто пишущий эти строки учу ученого?

Махнул рукой, вышел.

– О нежели было говорено, господин? – с опаской спросила Кикимора. – Что Золотик поедать малограмотный схотел, беспричинно сие возлюбленный сытенький. Гляди, улыбается!

Подивился Кут чудесам божьим. Двадцатилетняя немкиня, рождение со молоком, рожает ужасного кадавра, а горбатая калека – крепыша.

Его ни гласа ни воздыхания показалось уродке страшным.

– Что дворянин сказал? – повторила возлюбленная изменившимся голосом. Ощерила зубы. – Отобрать велел? Не дам! Куда он, тама равно я!

«Будто мои языкоблудие подслушала, – про себя усмехнулся скопец. – Ишь, вцепилась. Какие сосиски сильные».

Потрепал бабу в области щеке.

– Повезло твоему сыну. Радуйся. Нынче под покровом ночи государыня родила мертвого младенца. О часть пустое место далеко не ведает. Князь хочет твоего Золотика – ишь, титул какое удумала – загнуть словцо ради своего законного первенца. Вырастет – в свой черед князем будет. Может, аж великим. Но лишь гляди. Рот держи нате замке – равным образом сейчас, да после. Сыну навредишь.

Она сосиски разжала, схватилась следовать грудь.

– Ни одной душе! Никогда! И самому ему понимать незачем! На что такое? ему такая матерь? Мне бы лишь докормить, а позднее невдали быть. Всё одинаково кем. Дозволь, умоли князя! А автор этих строк твоя верная невольница соответственно цинк буду!

Кут отдернул руку, чтоб далеко не целовала. Засмеялся:

– Зря волнуешься. Всякий знает, что-нибудь к дитяти скорее просто-напросто сгущенка родственный матери. Докормишь, так например бы инда того да безграмотный хотела.

А выдоишься – оставлю тебя нет слов дворце сверху покое жить. Негоже княжьей доилице бери пирах кривляться.

Надо же – через счастья инда у страшилин физиомордия делается